Читаем Обрученные полностью

Недоставало лишь искры, толчка, призыва, чтобы претворить слова в действия, – но за этим дело не стало. На рассвете из хлебопекарен стали выходить ребята с корзинами, нагруженными хлебом, который они разносили постоянным заказчикам. Появление первого из этих злополучных пареньков среди столпившейся кучки людей было подобно падению ракеты в пороховой склад. «Вот он где, хлеб-то!» – завопила в один голос толпа. «Да, – для тиранов, которые купаются в изобилии! А нас хотят уморить голодом!» С этими словами кто-то из толпы подошел к мальчугану, схватился рукой за край корзины и, дернув ее, сказал: «А ну, дай-ка посмотреть». Мальчуган покраснел, потом побледнел, задрожал, пытался вымолвить: «Отпустите же меня», но слова замерли у него на устах. Он опустил руки, пытаясь в спешке освободить их из ремней. «Скидывай корзину!» – раздалось вокруг. Множество рук разом схватили ее, стащили и бросили наземь. Холстина, покрывавшая корзину, промелькнула в воздухе. Теплая струя воздуха разлилась вокруг. «Мы тоже христиане, нам тоже нужен хлеб», – сказал первый, беря круглый хлеб, и, показав его толпе, откусил от каравая. К корзине протянулись со всех сторон руки, хлеб замелькал в воздухе. Не успели оглянуться, как корзина уже была пуста. Те, кому ничего не досталось, с завистью глядели на чужую удачу; воодушевленные легкостью добычи, люди толпами бросились искать другие корзины; попадавшиеся на глаза тут же опустошались. И не было никакой нужды нападать на разносчиков хлеба: те из них, кто, на свою беду, уже вышел из пекарни, почуяв недоброе, сами ставили на землю свою ношу и – давай бог ноги. К тому же тех, кто остался несолоно хлебавши, было гораздо больше, да и те, кому удалось поживиться, не довольствовались столь малой добычей, а в толпу меж тем затесались и такие, чьей задачей было раздуть беспорядки вовсю.

– В пекарню, в пекарню! – раздалось вдруг.

На улице, именовавшейся Корсиа-де-Серви, находилась (и по сей день находится) пекарня, сохранившая свое прежнее название, которое на тосканском наречии означает «Пекарня на костылях», а на миланском состоит из таких необычных, диких, варварских слов, которые нельзя даже передать нашей азбукой[10]. Сюда и устремился народ. В хлебной лавке в это время шел допрос мальчика, вернувшегося без корзины. Растерянный и растрепанный, он, заикаясь, рассказывал свое печальное приключение, как вдруг послышался топот и вместе с тем грозное завывание; шум все нарастал и приближался, появились первые предвестники бегущей толпы.

– Запирай, запирай живей!

Один бросился звать на помощь капитана полиции, другие торопливо закрыли лавку и загородили двери изнутри. На улице стала собираться толпа, послышались крики:

– Хлеба, хлеба! Отоприте!

Несколько минут спустя появился капитан полиции в сопровождении отряда алебардистов.

– Дорогу, ребята, дорогу; расходись по домам; дайте пройти капитану полиции! – кричали алебардисты.

Толпа, стоявшая еще не совсем вплотную, немного расступилась, и прибывшие смогли добраться до дверей лавки, где и выстроились, хоть и не совсем по порядку.

– Ребятки, – взывал капитан полиции, – что вы здесь делаете? Расходитесь по домам. Где же у вас страх Божий? А что скажет государь, наш король? Мы вам зла не хотим, только расходитесь по-хорошему по домам. И кой черт принесло вас всех сюда? Ничего в этом нет хорошего ни для души, ни для тела. По домам, по домам!

Да если бы те, кто видел лицо говорившего и слышал его слова, и захотели повиноваться, скажите на милость, как могли бы они это сделать, когда на них напирали задние, а тех, в свою очередь, тоже теснили, словно волны, набегавшие одна на другую, и так до самого хвоста толпы, все время прибывавшей. Капитан с трудом дышал.

– Осадите-ка их назад, дайте мне перевести дух, – сказал он алебардистам, – только никого не трогайте. Как бы это нам войти в лавку? А ну, постучите-ка, только не давайте им пролезть вперед.

– Осади, осади назад! – закричали алебардисты, наваливаясь все разом на впереди стоявших и толкая их древками алебард.

Те заорали, стали пятиться насколько возможно назад, навалились спинами на стоявших сзади, упираясь локтями им в животы, наступая на ноги. Пошла толкотня, давка, так что попавшие в гущу и не чаяли, как им выбраться. Тем временем у самых дверей стало чуть-чуть попросторнее. Капитан полиции продолжал упорно стучать и кричать во все горло, чтобы его впустили. Находившиеся внутри, выглянув в окна, бегом бросились по лестнице и отперли дверь. Капитан вошел и позвал за собой алебардистов, которые один за другим протиснулись внутрь, при этом последним пришлось алебардами сдерживать напиравшую толпу. Когда все вошли, двери снова заперли и загородили изнутри. Капитан бегом поднялся наверх и высунулся в окно. Ну и муравейник!

– Ребятки! – крикнул он; головы многих поднялись кверху. – Ребятки, расходитесь по домам! Кто сейчас же уйдет домой, тому ничего не будет!

– Хлеба, хлеба! Отоприте! Отоприте же! – Слова эти резко выделялись в страшном реве, которым отвечала толпа.