Читаем Обрученные полностью

Тут Гертруда подняла на отца взор, полный ужаса и мольбы, словно прося его не договаривать до конца, но он уверенно закончил:

– …решение уйти в монастырь.

– Умница! Отлично! – воскликнули в один голос мать и сын и бросились обнимать Гертруду.

Она отвечала на эти излияния слезами, которые были истолкованы как слезы облегчения. Тут князь принялся пространно разъяснять, что́ он намерен сделать для того, чтобы будущее его дочери было радостным и блестящим. Он говорил о почете, каким она будет пользоваться в монастыре и во всей округе; что она будет там настоящей княгиней, представительницей их рода; что, как только позволит ее возраст, она будет возведена в высший сан, а до той поры ее подчиненное положение будет чисто формальным. Княгиня и молодой князь снова и снова поздравляли девушку и одобряли ее решение. Гертруда была точно во сне.

– Придется нам теперь установить день, когда отправиться в Монцу с заявлением к аббатисе, – сказал князь. – Как она будет довольна! Уверяю вас, весь монастырь сумеет оценить честь, которую ему оказывает Гертруда. А впрочем, почему бы нам не отправиться туда сегодня же? Гертруда с удовольствием прогуляется.

– В самом деле, поедем, – сказала княгиня.

– Я пойду распоряжусь, – вставил молодой князь.

– Но… – робко произнесла Гертруда.

– Не торопитесь, не торопитесь… – подхватил князь. – Пусть решает сама: может быть, сегодня она не расположена и ей угодно подождать до завтра. Решайте сами, когда вам угодно ехать. Угодно ли вам сегодня или лучше завтра?

– Завтра, – упавшим голосом ответила Гертруда, надеясь как-нибудь поправить дело даже этой маленькой отсрочкой.

– Завтра, – торжественно произнес князь. – Она назначила отъезд на завтра! А я пока отправлюсь к викарию монахинь с просьбой назначить день для испытания.

Сказано – сделано, и князь в самом деле отправился (что было немалым с его стороны снисхождением) к означенному викарию. Сговорились на том, что священник придет через два дня.

Весь оставшийся день Гертруда не имела ни минуты покоя. Ей хотелось отдохнуть душой от нахлынувших переживаний, собраться, так сказать, с мыслями, отдать себе отчет в том, что она сделала и что из этого последует, разобраться в своих желаниях, задержать движение этого механизма, который, раз пущенный в ход, работал так стремительно, – но это оказалось невозможным. События следовали одно за другим, цепляясь друг за друга. После ухода князя Гертруду тотчас же повели в будуар княгини, где, по указаниям последней, ее причесала и одела собственная камеристка княгини. Едва успели покончить с этим, как уже позвали к столу. Гертруде пришлось пройти мимо рядов прислуги, отвешивавшей низкие поклоны и поздравлявшей ее с выздоровлением. В столовой оказалось несколько ближайших родственников, которых спешно пригласили, желая оказать им честь и вместе с тем отпраздновать в их обществе два счастливых события: выздоровление дочери и окончательный выбор ею призвания.

Нареченной (так называли девушек, готовящихся в монахини; и Гертруду при ее появлении теперь все величали этим именем) то и дело приходилось отвечать на поздравления, которые сыпались на нее со всех сторон. Она хорошо сознавала, что каждый ответ ее был как бы согласием и подтверждением, – но можно ли было отвечать иначе? Едва успели выйти из-за стола, как пришло время ехать на прогулку. Гертруда села в экипаж с матерью и двумя ее дядями, которые были за обедом. Совершив обычную прогулку, выехали на Страда-Марина, которая в то время пролегала там, где теперь общественный сад, и служила местом, куда синьоры съезжались в экипажах отдохнуть от дневных трудов. Дяди, как полагалось в такой день, разговаривали и с Гертрудой, и один из них, который, видимо, лучше другого знал все лица, экипажи, ливреи, все время рассказывал что-нибудь про синьора такого-то или синьору такую-то. Но вдруг он повернулся к Гертруде и сказал:

– Ну – плутовка! Вы разом разделываетесь со всеми этими глупостями, хитрушка вы этакая! Оставляете нас, бедных мирян, в житейской суете, а сами обращаетесь к праведной жизни и въезжаете, так сказать, в рай в экипаже.

Домой вернулись в сумерках. Слуги, поспешившие к подъезду с факелами, сообщили, что их дожидается много гостей. Весть уже распространилась, и родственники с друзьями явились исполнить свой долг. Вошли в гостиную. Нареченная сразу стала кумиром, игрушкой, жертвой. Каждый старался завладеть ею: кто брал с нее обещание, что она угостит его конфетами, кто сулил навещать ее, кто говорил о мадре такой-то, своей родственнице, кто о другой мадре, своей знакомой, кто расхваливал прекрасный воздух Монцы, кто с подъемом рассуждал о той большой роли, какая предстоит ей там. Те, кому еще не удалось пробиться к окруженной со всех сторон Гертруде, выжидали удобной минуты приблизиться к ней и чувствовали себя неловко до тех пор, пока не исполнили своего долга. Мало-помалу общество стало расходиться; все ушли удовлетворенные, и Гертруда осталась одна с родителями и братом.