Тут начинались неприятности и для дона Ферранте. До тех пор, пока он только оспаривал мнение о существовании заразы, он везде находил внимательных и благосклонных слушателей, ибо трудно даже выразить, как велик авторитет профессионального ученого, когда он пытается доказывать другим вещи, в которых они уже убеждены. Но когда он захотел этот вопрос выделить и пытался доказывать, что ошибка этих врачей состояла уже не в утверждении наличия страшной и общей болезни, а в определении ее причины, – тогда (я говорю о первоначальной поре, когда о чуме никто не хотел и слышать) вместо благосклонного уха он встречал лишь строптивые, несговорчивые языки. Пришел конец его длиннейшим проповедям, и учение свое он мог распространять теперь не иначе как отрывками и выдержками.

– Истинная причина, к сожалению, существует, – говорил он, – и признать ее вынуждены даже те, которые потом поддерживают совсем другую, взятую с потолка… Пусть-ка они попробуют, если могут, отрицать это роковое сопряжение Сатурна с Юпитером. И когда же это было слыхано, чтобы говорили, будто влияния передаются?.. И пусть синьоры эти попробуют мне отрицать влияния!.. Может быть, они даже станут отрицать существование светил? Или им вздумается утверждать, что светила находятся там на небесах так, зря, как головки булавок, воткнутых в подушку?.. Но, простите, кого я уж никак в толк не возьму, так это синьоров медиков: признавать, что мы находимся под таким коварным сопряжением, и потом приходить и заявлять нам с таким невозмутимым лицом: «Не прикасайтесь здесь, не прикасайтесь там – и вы будете вне опасности!» Как будто подобное уклонение от материального прикосновения с земными телами может помешать скрытому воздействию небесных тел! И так носиться с сожжением каких-то тряпок! Жалкие люди! Что же, вы попробуете сжечь Юпитер? Сжечь Сатурн?

His fretus[76], иными словами, полагаясь на свои остроумные умозаключения, он не принимал никаких мер предосторожностей против чумы, заразился ею и слег в постель, чтобы умереть, подобно герою Метастазио, вступив в спор со звездами.

А знаменитая его библиотека? Она и сейчас еще, может статься, разбросана по прилавкам букинистов.

<p>Глава тридцать восьмая</p>

Как-то вечером Аньезе услышала, как у ворот остановился экипаж. «Наверно, она!» Действительно, то была Лючия вместе с доброй вдовой. Их взаимные приветствия пусть читатель вообразит себе сам.

На следующее утро, спозаранку, заявился Ренцо, который, ни о чем не догадываясь, пришел, чтобы отвести с Аньезе душу по поводу столь затянувшегося приезда Лючии. Все, что он проделал и сказал, очутившись лицом к лицу с ней, мы тоже предоставляем воображению читателя. Наоборот, обращение к нему Лючии было таким, что описание его не займет много времени.

– Здравствуйте, как поживаете? – сказала она, опустив глаза, но без всякого смущения.

Не подумайте, что Ренцо нашел такой прием слишком сухим и истолковал его в дурную для себя сторону. Он принял все очень хорошо, как оно и должно было быть. И подобно тому как среди благовоспитанных людей умеют делать скидку на всякие излишние любезности, так и он отлично понял, что эти слова не выражали всего того, что происходило в сердце Лючии. К тому же нетрудно было подметить, что у нее было два способа произносить эти слова: один – для Ренцо, другой – для всех остальных людей.

– Хорошо, когда вижу вас, – отвечал юноша избитой фразой, которую он, однако, в данную минуту мог придумать и сам.

– Бедный наш падре Кристофоро!.. – сказала Лючия. – Молитесь за спасение его души; хотя можно почти с уверенностью сказать, что сейчас он молится там за нас.

– К сожалению, я предвидел это, – сказал Ренцо.

И это была не единственная печальная струна, которой они коснулись в своей беседе. И что же? О чем бы они ни заговорили, всякий разговор казался ему одинаково восхитительным. Подобно тем резвым скакунам, которые бьют копытом землю, артачатся и перебирают ногами, не сходя с места, проделывают тысячу фокусов, прежде чем сделать первый шаг, а потом сразу срываются с места и мчатся, словно их несет ветром, – таким сделалось время для Ренцо: сначала минуты казались часами, а потом часы минутами.

Вдова не только не нарушала компании, но и вносила много приятного; и, разумеется, когда Ренцо видел ее на жалком ложе в лазарете, он не мог и вообразить себе, что у нее такой общительный и веселый нрав. Но ведь лазарет и деревня, смерть и свобода – не одно и то же. С Аньезе она уже подружилась, а видеть ее с Лючией было просто удовольствием: как она, нежная и шаловливая, ласково подшучивала над подругой, не обижая ее, позволяя себе ровно столько, сколько требовалось, чтобы заставить Лючию проявить ту радость, которая таилась в ее душе.

Ренцо заявил наконец, что он идет к дону Абондио сговориться насчет венчания. Он отправился туда и заговорил, слегка подтрунивая, но не без почтительности: