К счастью, некому было услышать эти слова. Кортеж остановился по левую сторону проспекта, Ренцо поспешно перешел на другую сторону и, прижимаясь к стене, рысцой побежал к мосту. Перейдя его и двигаясь дальше по предместью, он узнал монастырь капуцинов. Подойдя к самым воротам, он увидел угол лазарета, миновал решетку, и перед ним открылась картина всего огороженного снаружи пространства – лишь слабый намек, образчик чумного лазарета, и все же – огромная, потрясающая, неописуемая картина.

Вдоль двух стен, видных всякому, кто смотрит на лазарет с этой стороны, кишмя кишел народ. Больные группами тянулись в лазарет. Некоторые сидели или лежали на краю рва, который шел вокруг здания. То ли у них не хватило сил добраться до помещения, то ли они, в отчаянии выйдя оттуда, уже не имели больше сил двигаться. Были и такие несчастные, что бродили словно в прострации, и многие из них в самом деле не помнили себя: один с воодушевлением поверял свои бредни какому-то несчастному, который лежал тут же, сраженный болезнью; другой впал в буйство; третий с улыбкой посматривал по сторонам, словно присутствуя на веселом представлении. Но, пожалуй, самым необычным и самым шумным проявлением этого печального веселья было непрерывное громкое пение. Не верилось, что оно несется из гущи этой жалкой толпы, и, однако, это пение заглушало все другие голоса. То была деревенская песенка про веселую и игривую любовь, из тех, что зовут вилланеллами. И, следуя глазами за волной этих звуков, чтобы узнать, кто же может веселиться в такое время, в таком месте, вы могли увидеть несчастного, который, спокойно сидя на дне рва, распевал во всю глотку, задрав кверху голову.

Едва Ренцо сделал несколько шагов вдоль южной стороны здания, как в толпе начался какой-то необычный шум и послышались голоса, кричавшие: «Берегись! Держи его!» Приподнявшись на цыпочки, Ренцо увидел несущуюся вскачь лошаденку, подгоняемую совсем уже странным всадником. Оказывается, какой-то сумасшедший, увидев возле повозки отвязанное и никем не охраняемое животное, быстро вскочил на неоседланную лошадь и, молотя ее кулаками по шее, действуя вместо шпор каблуками, гнал ее во весь опор. За ним с воем неслись монатти, и все заволакивало облако пыли, которое разнеслось далеко по дороге.

Так, потрясенный, уставший от зрелища стольких страданий, юноша добрался до ворот – того места, где их скопилось, пожалуй, гораздо больше, чем было разбросано на всем протяжении пути, уже пройденного им. Очутившись перед воротами, он прошел под свод и на мгновение неподвижно застыл посреди колоннады.

<p>Глава тридцать пятая</p>

Пусть читатель представит себе огороженный двор лазарета, с населением в шестнадцать тысяч зачумленных, сплошь загроможденный где шалашами и бараками, где повозками, где просто людьми. Вправо и влево тянулись две бесконечные анфилады портиков, переполненных, набитых больными вперемежку с трупами, лежащими как на тюфяках, а кто и прямо на соломе. Надо всем этим почти необъятным логовищем стоял непрерывный гул, точно шум волн; взад и вперед сновали люди, останавливались, бежали, наклонялись, приподнимались – выздоравливавшие, бредившие, те, кто ухаживал за больными. Такова была картина, сразу захватившая все внимание Ренцо и пригвоздившая его к месту, подавленного и удрученного. Мы, разумеется, не собираемся описывать эту картину во всех ее подробностях, да вряд ли пожелает этого и читатель; и, лишь следуя за нашим юношей в его хождении по мукам, мы будем останавливаться вместе с ним и приводить изо всего, что ему доведется увидеть, лишь необходимое для рассказа о том, что он делал и что с ним приключилось.

От ворот, у которых он остановился, вплоть до часовни, находившейся посредине, и оттуда до противоположных ворот тянулась как бы широкая аллея, свободная от шалашей и каких-либо постоянных сооружений. Вторично бросив взгляд в ту сторону, Ренцо заметил, как по этой аллее движутся повозки и перетаскивают вещи, расчищая место. Он увидел капуцинов и мирян, руководивших этим делом и вместе с тем отгонявших всех, кому там нечего было делать. Боясь, как бы и его самого не услали под тем же предлогом, Ренцо бросился напрямик между шалашами в ту сторону, к которой он случайно оказался обращенным, а именно – вправо.