Читаем Обрученные полностью

– Говорю вам, не ваша это забота. Это мое дело. Я уж не младенец, сам сумею сообразить, что к чему. Во всяком случае, надеюсь, вы никому не скажете, что видели меня. Ведь вы – пастырь, а я – один из вашей паствы, и вы не захотите предать меня.

– Понятно, – сказал, сердито вздохнув, дон Абондио, – все ясно. Вы хотите погубить себя, а заодно и меня. Мало вам того, что вы претерпели. Мало вам того, что и я-то натерпелся. Понятно, все понятно.

И, продолжая бормотать сквозь зубы последние слова, дон Абондио пошел своей дорогой.

Ренцо остался стоять на месте, грустный и расстроенный, раздумывая, где бы ему остановиться. В перечне умерших, сделанном ему доном Абондио, упоминалась и одна крестьянская семья, целиком унесенная чумой, кроме одного юноши, почти ровесника Ренцо и его товарища с детских лет. Его дом стоял в нескольких шагах за деревней. Он решил пойти туда.

Попутно Ренцо прошел мимо своего виноградника и уже по одному его виду смог сразу определить, в каком он был состоянии. Над стеной не поднималось ни одной верхушки, ни одной зеленой ветки деревьев, что он когда-то оставил. Если что и виднелось, то все это выросло в его отсутствие. Он подошел к входу (от решетчатой калитки не уцелело даже крюков), глянул вокруг: бедный виноградник! Две зимы подряд жители всей деревни ходили за дровами «в поместье бедного малого», как они выражались. Виноградные лозы, тутовые и всевозможные фруктовые деревья – все были безжалостно повыдерганы либо срублены под самый корень. Все же еще были заметны следы прежнего ухода: молодые побеги своими прерванными рядами еще обозначали места опустошенных насаждений; там и сям отростки и дички тутовых, фиговых, персиковых, вишневых, сливовых деревьев; но все это было разбросано и заглушалось новым, разнообразным и густым поколением, родившимся и выросшим без помощи человеческих рук. То была буйная заросль крапивы, папоротника, плевелов, собачьего зуба, лебеды, овсюка, щирицы, львиного зева, щавеля, птичьего проса и других подобных растений – я хочу сказать, тех, которые крестьянин любой деревни по-своему помещает в особый разряд, называя их сорняками или как-нибудь в этом роде. Получилась путаница из стеблей, тянувшихся вверх друг за другом либо стремившихся вперед, расползаясь по земле, – словом, всячески стараясь отвоевывать себе место. Тут было полное смешение листьев, цветов, плодов всевозможной окраски, формы, размеров: колосья, метелки, гроздья, пучки, головки – белые, красные, желтые, лазоревые. Среди этих зарослей виднелось несколько более высоких и бросавшихся в глаза растений, впрочем не представлявших никакой ценности, по крайней мере в большинстве случаев. Выше всех был турецкий виноград со своими раскидистыми красноватыми ветвями, пышными темно-зелеными листьями, кое-где уже тронутыми по краям багрянцем, со своими свисающими гроздьями, унизанными виноградинками, внизу – лиловыми, повыше – алыми, потом – зелеными, а на самой верхушке – беловатыми цветочками; коровяк со своими крупными шерстистыми листьями внизу, прямым, высоко вздымающимся стеблем и продолговатыми, рассыпанными по нему колосьями, словно усеянными звездами ярко-желтого цвета; чертополох, весь в колючках, и на ветвях, и на листьях, и в чашечках, откуда торчали хохолки белых либо красноватых цветов и отделялись, уносимые ветром, легкие, перистые серебристые пушинки. А вот густая масса вьюнков, цепко обвившихся вокруг молодых побегов тутового дерева, сплошь покрыла их своими колеблющимися листочками и свешивающимися с верхушки чистыми нежными колокольчиками; там – дикая тыква со своими ярко-красными зернышками обвилась вокруг молодых отростков виноградной лозы, которая, тщетно поискав более прочную опору, в свою очередь зацепилась за нее усиками; и, сплетая свои слабые стебли и почти одинаковые листья, они тянули друг друга книзу, как это часто бывает со слабыми людьми, принимающими друг друга за опору. Ежевика росла повсюду: она перебегала с одного растения на другое, взбиралась, спускалась, сгибала или простирала свои ветви, смотря по тому, что ей удавалось, и, перекинувшись через вход в виноградник, казалось, готова была преградить в него доступ даже самому хозяину.