Мне кажется, нет необходимости быть очень сведущим в истории понятий и слов для того, чтобы знать, что многие из них проделали подобный же путь. Благодарение Небу, у нас не так уж много понятий и слов такого рода и такой значимости, да еще приобретающих свою очевидность такой дорогой ценой, – таких, с которыми можно сочетать обстоятельства подобного рода. Однако как в малых, так и в больших делах можно было бы в большинстве случаев избегнуть такого длинного и извилистого пути, придерживаясь уже давно испытанного способа: наблюдать, слушать, сравнивать и думать, прежде чем говорить.

Впрочем, говорить – само по себе дело настолько более легкое, чем все остальное, вместе взятое, что даже (я повторяю) мы – ведь и мы люди – вообще тоже заслуживаем некоторого снисхождения.

<p>Глава тридцать вторая</p>

Так как становилось все труднее удовлетворять тяжелые требования, выдвигаемые обстоятельствами, то в Совете декурионов 4 мая было решено обратиться за помощью к губернатору. И вот 22-го числа в лагерь были отправлены два представителя коллегии декурионов, с тем чтобы ознакомить губернатора с тяжелым положением города: огромные расходы, пустая казна, заложенные доходы будущих лет, несобранные текущие налоги из-за общего обнищания, вызванного столь многими причинами и особенно разорением во время войны. Далее предстояло убедить губернатора в том, что, согласно нерушимо действующим законам и обычаям и особому постановлению Карла V, издержки по чуме должны ложиться на казну: так, в чумную эпидемию 1576 года губернатор маркиз Айямонте не только прекратил взимание всех казенных налогов, но даже дал городу субсидию в сорок тысяч скуди из той же казны. Наконец, поручено было просить губернатора о четырех вещах: чтобы он прекратил взимание налогов, как было сделано в тот раз; чтобы казна отпустила денег; чтобы губернатор поставил в известность короля о бедствиях города и провинции; чтобы он освободил от новых военных постоев страну, уже разоренную прежними. Губернатор ответил на это посланием, где высказал свое соболезнование и новые увещания: он-де крайне сожалеет, что не может быть в городе, дабы приложить все свое старание и всячески помочь пострадавшим, но надеется, что усердие господ членов Трибунала возместит это. Время сейчас такое, что требует расходов, не щадя средств, и умения изворачиваться на все лады. Что же касается высказанных требований, procuere en el mejor modo que el tiempo у necesidades presentes permitieren[57]. И внизу каракули, которые должны были обозначать: «Амброджо Спинола», столь же четкие, как и его обещания. Великий канцлер Феррер написал ему, что ответ этот был прочитан декурионами con gran desconsuelo[58]. Потом последовали новые поездки туда и обратно, запросы и ответы; но я не думаю, чтобы пришли к более определенным решениям. Некоторое время спустя, в самый разгар чумы, губернатор особой грамотой передал свою власть Ферреру, ибо ему самому приходится, писал он, думать о войне.

Кстати сказать, эта война унесла, не считая солдат, по меньшей мере миллион людей, погибших от заразы в Ломбардии, Венецианской области, Пьемонте, Тоскане и частично в Романье и опустошила, как было видно выше, местности, которых она только коснулась. Можете себе представить, что делалось там, где она была в полном разrape. Война эта, после взятия и жестокого разграбления Мантуи, закончилась признанием всеми нового герцога, для отстранения которого она была затеяна. Нужно, однако, сказать, что ему пришлось уступить герцогу Савойскому часть Монферрато с доходом в пятнадцать тысяч скуди, а Ферранте, герцогу Гвасталлы, – другие земли с доходом в шесть тысяч; был также заключен еще и особый, совершенно секретный договор, по которому вышеназванный герцог Савойский уступил Франции Пинероло; спустя некоторое время договор этот был выполнен уже под другим предлогом, причем были пущены в ход всевозможные хитросплетения.

Вместе с этим решением декурионы приняли и другое: просить кардинала архиепископа о том, чтобы торжественная процессия пронесла по городу останки Сан-Карло.

Добрый прелат отказал по многим соображениям. Ему было не по душе это упование людей на средство, ими же самими придуманное, и он опасался, как бы эта надежда не стала соблазном, если не получится ожидаемого результата, чего он тоже опасался[59].

Больше же всего он опасался, что в случае если эти мазуны действительно существуют, как бы эта процессия не оказалась слишком подходящим моментом для совершения преступления. А если они не существуют, то столь огромное стечение народа лишь поможет еще большему распространению заразы – опасность гораздо более реальная[60]. Ибо похороненное было подозрение относительно обмазываний тем временем вновь ожило, стало почти всеобщим и более упорным, чем прежде.