Читаем Обрученные полностью

Но за рис этот надо было заплатить, и по цене, слишком несоразмерной с ценою хлеба. Забота о покрытии этой огромной разницы возложена была на город. Но Совет декурионов, который выразил на это согласие от имени города, в тот же день, 23 ноября, довел до сведения губернатора о полной невозможности долго выдержать такое бремя. Поэтому губернатор указом от 7 декабря установил цену на вышеуказанный рис в двенадцать лир за модий, причем у тех, кто хотел продать его подороже, равно как и у тех, кто отказывался вовсе продавать, предписывалось отбирать самый продукт и налагать штраф в размере его стоимости, а также более высокое денежное наказание, равно и телесное, вплоть до галер, по усмотрению его превосходительства, сообразно с каждым отдельным случаем и званием виновных.

На обрушенный рис цена была установлена еще до мятежа, – вероятно, так же, как тариф, или, если употребить термин, получивший столь громкую известность в современных летописях, «максимум», на пшеницу и на другие более грубые хлебные злаки, очевидно, был установлен другими указами, о которых нам не довелось слышать.

В результате того, что в Милане цены на хлеб и муку держались низкие, народ из деревень вереницами потянулся в город, чтобы сделать запасы. Дон Гонсало для устранения этого, как он выражался, «неудобства» новым приказом от 15 декабря запретил выносить за пределы города хлеба более чем на двадцать сольди под угрозой отобрания его и наложения штрафа в двадцать пять скуди, а в случае несостоятельности виновного – двукратное публичное вздергивание на дыбу и еще более значительное наказание, согласно обыкновению, по усмотрению его превосходительства. 22-го числа того же месяца (неизвестно, почему так поздно) он обнародовал подобное же распоряжение относительно муки и зерна.

Толпа хотела вернуть изобилие грабежом и поджогами; правительство захотело сохранить его галерами и дыбой. Эти средства стоили друг друга, и читателю ясно, к чему они в конце концов должны были привести, к какому же концу они привели на деле, он скоро узнает. Кроме того, нетрудно видеть и не бесполезно обратить внимание и на то, какая все же существует тесная взаимосвязь между этими странными мероприятиями: каждое из них является неизбежным следствием предыдущего и все вместе – следствием первого, установившего цену на хлеб, столь далекую от настоящей, то есть от той, которая естественно диктовалась бы соотношением между спросом и предложением. Массам такое средство всегда казалось и всегда должно было казаться как справедливым, так и простым и легким для проведения в жизнь. Отсюда вполне понятно, что в нужде и страданиях голодного времени народ жаждет его, просит о нем и, если возможно, даже принуждает к нему. А затем, по мере того как начинают сказываться последствия, те, кого это касается, пытаются устранить их с помощью закона, воспрещающего людям делать то, что требовал от них предыдущий закон. Да позволено будет нам отметить здесь мимоходом своеобразное совпадение. В одной стране, в эпоху нам близкую, в самую бурную и самую замечательную эпоху новейшей истории, при подобных обстоятельствах прибегнули к подобным же средствам (пожалуй, можно было бы сказать – к тем же по существу, разница лишь в размерах, и почти в том же порядке), вопреки совершенно иным условиям и расцвету знаний в Европе, и в данной стране, пожалуй, в особенности. И это главным образом потому, что широкие народные массы, до которых эти знания не дошли, сумели на долгое время заставить подчиниться своему мнению и, как у них там говорится, направлять руку тех, кто пишет законы.

Итак, возвращаясь к нашему рассказу, нужно сказать, что двумя главными результатами мятежа были: разграбление и действительная потеря съестных припасов во время самого мятежа и широкое, неразумное, неумеренное расходование зерна во время действия тарифа за счет того небольшого количества, которого могло бы как-никак хватить до нового урожая. К этим последствиям общего характера надо отнести и тех четырех несчастных, которые были повешены как зачинщики мятежа: двое – перед «Пекарней на костылях», двое – в начале улицы, где находился дом заведующего продовольствием.