Читаем Обрученные полностью

Когда мать, неясно каким способом, дала знать Лючии, что некто жив и невредим и обо всем поставлен в известность, Лючия почувствовала большое облегчение и у нее осталось единственное желание: чтобы он забыл ее или, если уж говорить совсем точно, чтобы он постарался ее забыть. Со своей стороны она сто раз в день принимала такое же решение относительно Ренцо и прибегала к разным уловкам, чтобы только его выполнить. Она прилежно отдавалась работе, стараясь целиком уйти в нее, а когда образ Ренцо вставал перед нею, она принималась повторять про себя или напевать молитвы. Но образ этот словно обладал каким-то лукавством: он никогда не появлялся открыто, а почти всегда тайком, под прикрытием других образов, так что сознание обнаруживало его только тогда, когда он уже долгое время там пребывал. Мысли Лючии часто возвращались к матери, да и могло ли быть иначе? И воображаемый Ренцо потихоньку подкрадывался к ней третьим, так же как он на самом деле не раз делал в прошлом. Так, вместе со всеми другими лицами повсюду, во всех воспоминаниях прошлого, неизменно появлялся Ренцо. И если иной раз бедная девушка позволяла себе немного помечтать о будущем, то и тут он заявлял о себе, хотя бы для того, чтобы только сказать: «А ведь меня там не будет». И однако, если она не могла забыть его окончательно, то все же ей до некоторой степени удалось думать о нем меньше и не так упорно, чем того желало ее сердце. Пожалуй, это удалось бы ей еще больше, если бы этого хотелось только ей одной. Но на беду тут была донна Прасседе, которая, целиком увлекшись задачей вырвать Ренцо из сердца Лючии, не находила для этого лучшего средства, как почаще говорить о нем.

– Ну что же, – частенько спрашивала она, – перестали мы думать о нем?

– Я ни о ком не думаю, – отвечала Лючия.

Донну Прасседе, по-видимому, подобный ответ не удовлетворял: она заявляла, что нужны дела, а не слова. И тут же распространялась насчет девушек, которые, говаривала она, «коли заберется к ним в сердце какой-нибудь распутник (а на это они всегда горазды), то уж беда, не вырвешь его оттуда. Вот если по несчастному случаю вдруг расстроится хорошая партия с человеком порядочным, положительным, тут они быстро утешаются; совсем другое дело, если попадется какой-нибудь злодей, тогда рана просто неизлечима».

И тут начиналось похвальное слово отсутствующему бедняге, этому разбойнику, пришедшему в Милан грабить и убивать. И донне Прасседе очень хотелось заставить Лючию признаться, в каких темных делах был замешан Ренцо и в своей деревне.

Голосом, дрожащим от стыда, обиды и негодования, на какое только была способна ее кроткая душа, измученная злосчастной судьбой, Лючия горячо уверяла, что у них в деревне об этом бедняге все отзывались только хорошо. Ей очень хотелось, говорила она, чтобы попался какой-нибудь земляк, которого она могла бы попросить подтвердить ее слова. Даже при упоминании о миланских происшествиях, о которых она смутно слышала, она брала Ренцо под свою защиту именно потому, что знала его и образ его жизни с самого детства. Защищала и собиралась защищать из одного только человеколюбия, из любви к правде и, если уж произнести прямо то слово, которым она сама объясняла себе свое чувство, – защищала как своего ближнего. Но в этих защитительных речах донна Прасседе находила новые доводы, чтобы доказать Лючии, что в сердце ее по-прежнему царит Ренцо. И сказать по правде, в такие минуты я не сумел бы толком объяснить, как обстояло дело.

Отталкивающий портрет бедного Ренцо, который рисовала старая дама, вызывал в силу противодействия в сознании девушки еще более живое и ясное, чем прежде, представление о нем, сложившееся за долгие годы их знакомства. Подавляемые насильно воспоминания вставали живым роем, отвращение и презрение воскрешали прежние поводы для уважения; слепая и неистовая ненависть сильнее возбуждала жалость. А вместе с этими чувствами – кто знает, в какой степени, – пробралось то чувство, которое вслед за жалостью так легко возникает в человеческой душе. Представьте же себе, что происходит в тех душах, из которых пытаются насильно изгнать это чувство. Как бы то ни было, подобные разговоры никогда не затягивались по милости Лючии: слова ее быстро сменялись слезами.