Вопрос, несомненно, разумный, и обсуждение его было бы крайне интересно, ибо причины этого явления могут быть найдены путем наблюдения над множеством общих фактов, а это, в свою очередь, повело бы к выяснению многих других аналогичных явлений. Ну а если их окажется много и они будут слишком пространны? И что, если вдруг они не придутся вам по вкусу? И заставят вас недовольно сморщить нос? Так что лучше будет нам подхватить опять нить нашего повествования и, вместо того чтобы разбирать по косточкам этого человека, не лучше ли, под руководством нашего автора, посмотреть его в действии?

<p>Глава двадцать третья</p>

Ожидая часа, чтобы пойти в церковь для совершения богослужения, кардинал Федериго был погружен в занятия – как он обычно делал это во всякую свободную минуту, – когда к нему вошел со встревоженным лицом капеллан-крестоноситель.

– Странное посещение, поистине странное, монсеньор.

– Кто же? – спросил кардинал.

– Не кто иной, как синьор… – отвечал капеллан и, многозначительно отчеканивая слоги, произнес имя, которого мы не можем сообщить нашим читателям. Потом прибавил: – Он тут собственной персоной, в соседней комнате, и требует ни более ни менее, как быть допущенным к вашей милости.

– Он?! – произнес кардинал, и лицо его просияло; он поднялся с кресла, закрыв книгу. – Просить, просить немедленно!

– Но… – возразил капеллан, не трогаясь с места, – ведь вашей милости хорошо известно, кто он такой, этот бандит, этот знаменитый…

– А разве для епископа не огромное счастье, что у такого человека возникло желание прийти к нему?

– Простите… – настаивал на своем капеллан, – мы никогда не осмеливались касаться некоторых вещей, ибо монсеньор изволит говорить, что это, мол, небылицы; однако при случае, мне кажется, наша прямая обязанность… излишнее усердие порождает врагов, монсеньор, и мы достоверно знаем: многие разбойники имели дерзость хвастать, что рано ли, поздно ли…

– И что же они сделали? – прервал кардинал.

– Я хочу сказать, что этот человек – зачинщик всяких злодейств, отчаянный головорез, поддерживающий связь с самыми страшными разбойниками, и возможно, что его подослали…

– Ну и дисциплина же у вас, – прервал его, все еще улыбаясь, Федериго, – виданное ли дело, чтобы солдаты уговаривали генерала бежать с поля боя. – Потом, становясь задумчивым и серьезным, продолжал: – Думается мне, что Сан-Карло не стал бы долго раздумывать, принять ли такого человека или нет, – он просто привел бы его сам. Пусть войдет сюда сейчас же: он и так уже заждался.

Капеллан пошел к двери, бормоча про себя: «Ничего не поделаешь: все эти святые такие упрямцы».

Открыв дверь и заглянув в комнату, где находился посетитель и весь синклит, он увидел, что священники теснятся к одной стороне, шушукаясь и искоса поглядывая в угол, где в одиночестве стоит синьор. Капеллан направился к нему и, косясь на него уголком глаза, насколько это было возможно, гадал про себя, какое дьявольское оружие может скрываться под этой курткой, и думал, что, право, не мешало бы, прежде чем впустить его, предложить ему по крайней мере… Но решиться на это капеллан не посмел. Он подошел к Безыменному и сказал:

– Монсеньор ожидает вашу милость. Угодно вам следовать за мной?

Он двинулся вперед, через небольшую кучку людей, расступившихся перед ним, бросая направо и налево взгляды, смысл которых был таков: «Что прикажете делать! Разве вы не знаете, что святой отец наш всегда делает по-своему?»

Увидев входившего Безыменного, Федериго с приветливым и ясным лицом пошел ему навстречу, раскрывая объятия, словно желанному гостю, и немедленно подал капеллану знак удалиться. Тот повиновался.

Оставшись вдвоем, оба некоторое время молчали – каждый по-своему был смущен. Безыменный, привлеченный сюда скорее какой-то неизъяснимой силой, чем определенным намерением, стоял как бы против воли, терзаемый двумя противоположными чувствами: с одной стороны, желанием и смутной надеждой найти какое-то успокоение своим душевным мукам, а с другой – досадой, стыдом от сознания, что он пришел сюда как кающийся грешник, как покорный, жалкий человек – пришел признаться в своей вине и молить о прощении. И он не находил слов, да почти и не искал их. Однако, подняв глаза и посмотрев в лицо кардинала, он вдруг ощутил, что его охватывает властное и вместе с тем трогательное чувство почтения к этому человеку; и в нем стало расти доверие, ненависть смягчилась, и это, не оскорбляя его гордости, сковывало ее и, так сказать, смыкало ему уста.