Читаем Обреченность полностью

– Сегодняшнюю сводку происшествий мне на стол!

– Слушаюсь, господин генерал.

– Карту! Благодарю, можете быть свободны, – генерал кивнул адъютанту и склонился над картой. На нее кружочками были нанесены места нападений бандитов. Их обилие показывало, что бандиты уже стали хозяевами в немецком тылу. Снятие крупных войсковых подразделений с маршрута следования на фронт и прочесывание лесов не давало никакого эффекта. Обычно такие операции заканчивались тем, что удавалось повесить заложников или тех, на кого падало подозрение в пособничестве партизанам. Сжигались целые деревни, а партизаны, ухитрившись избежать открытого столкновения, просачивались через цепь облавы и уходили в только что зачищенные районы.

Генерал Шенкендорф задумался.

А что там казаки? Может быть, хватит им прохлаждаться в тылу и бесконечно горланить свои казацкие песни? Пора проверить их в деле!

* * *

Долго не спали казаки, а заливисто хохотали по углам. Снова и снова кто-нибудь просил Толстухина Елиферия рассказать очередную байку.

Было ему чуть за пятьдесят. По меркам молодых казаков – дед. Его все так и звали. Серьезный был человек, обстоятельный. Много чего повидавший на своем веку. Рассказывал о Гражданской войне. В своих рассказах не щадил никого. Ни белых, ни красных. Ни казаков, ни мужиков.

– В первом лагере, в Славуте, нас охраняли не немцы, а казаки. Говорили, что кубанцы. Только врали, наверное. Я одного спрашиваю: «Ты чьих будешь»? А он белюки вылупил и меня вместо ответа – прикладом. День и ночь ходили вдоль проволоки с винтовками.

Елифирий улыбался горько.

– Отличиться хотели. Выслужиться! Так понимаю.

– Немцы на вышках сидели. С пулеметами. Нас не стреляли. Не помню такого случая, чтобы с вышки огонь открывали. А вот казаки в нас стреляли. Будто специально выжидали. Я напраслину не наговариваю – говорю то, что видел и пережил. Подойдет, бывало, пленный к проволоке и палочкой к травинке тянется. Голодали ведь страшно! И травинке душа рада! А тут казак с вентарем: «Стрелять буду!» Пленный ему: «Стреляй! Твою мать! Все одно от голода подыхать!» А самому не верится, что выстрелит. Недавно ведь вместе, в одном окопе сидели! Бах! Глядишь, и отмучился сердечный. Другой охранника по матери: «Что ж ты делаешь, лярва?!» Снова, бах! И еще один дергается в кровище. Так что правильно старики наши говорили: «Страшен не царь, страшен псарь!»

Любил Елифирий рассказать и смешное. И какой бы смешной не была история, преподносилась она всегда обстоятельно и серьезно. Это только добавляло веселья.

Елифирий вопрошал:

– Вот, к примеру, лампасы. Что же это такое? Откуда они взялись? Кто знает? – И тут же сам отвечал: – Во-ооот! Не знаете. Потому как казаки вы тряпошные. Воевать научились, а ни традиций, ни истории своей не знаете. Это я не в упрек вам, хлопцы. Нет вашей вины в том, что батьков ваших постреляли и рассказать о вашей истории было некому. Так вот слухайте деда.

Толстухин устраивался поудобнее. Доставал бумагу для закрутки. К нему со всех сторон тянулись кисеты, пачки с сигаретами.

– Для казака лампас был важен… ну как крест для попа. Его нашивали казачатам на первые штаны. Все! С этого момента он уже считался казаком. Хотя и малым.

Сидят старики на бревнах, курят. Пробегает мимо какой-нибудь казюня. От горшка два вершка. Сопли до пояса. Но в штанах с помочами. И обязательно с лампасами.

– Мать честная, царица небесная! – таращат глаза старики. – Никак казаки с лагерей возвернулись?!

Казачонок останавливается.

– Да это не казаки, это я, Мишанька.

Старики всплескивают руками.

– А мы тебя и не признали, Михайла Григорич! Ты в штанах с лампасами ну прямо взаправдашний казак!

– Как взлослый? – спрашивает Михайла Григорич.

– Как взрослый, – подтверждают старики. – Ты отцу передай, пусть тебе коня готовит. Пора на цареву службу собираться.

Вот потому-то большевики и бесились, когда на казаках лампасы видели. Знали, что воин перед ними. Потому за ношение лампасов, также как и за ношение погон, фуражек и за слово «казак» – стреляли на месте. А чтобы страху нагнать, лампасы и погоны казакам вырезали прямо на теле. Вот, ей-богу, не вру, – и дед размашисто крестился во всю грудь. – В первом полку есть казак по фамилии Гусельников. Поглядите на него в бане. На одной ноге лампас ему все-таки вырезали, пока его не отбили.

Покуривая толстенную самокрутку, Елифирий излагал складно. Молодые казаки слушали его раскрыв рты. А Елифирий перекуривал и начинал новую байку.

* * *

Кровати Муренцова и Елифирия стояли рядом. По вечерам Толстухин любил рассказывать Муренцову о своей жизни.

– Казачья жизнь что на Дону, что на Яике, что на Кубани ничем не отличается, – неторопливо излагал Толстухин. – Был мальцом – помогал отцу по хозяйству, в ночном коней пас. Хозяйство-то у нас большое было.

Муренцов, слушая незатейливые рассказы, и сам вспоминал отцовское имение, сенокос, выгулку лошадей. Картины прошлого приятно кружили голову. Они были сладостны, как первые и чистые впечатления детства.

Елифирий продолжал: