Читаем Обреченность полностью

Изредка взлаивали конвойные собаки, бдительно стерегущие несчастных усталых людей, мгновенно реагируя на отстающих или выпадающих из строя.

Охраняли колонну уже не те здоровые жизнерадостные парни, которых Муренцов видел в первый день, а пожилые солдаты, наверное, из каких-то тыловых частей.

Видно было, что и у Гитлера людские ресурсы не безграничны.

Их группу загнали в середину бредущих людей, и они тут же стали одной неразличимой массой.

* * *

Пленных, среди которых были Муренцов и Калюжный, загнали в полутемный барак, с щелястыми стенами, где на земляном полу кое-где была навалена солома, в углу валялись какие-то прелые матрасы и тряпки.

У противоположной от двери стены располагались нары из серых неструганых досок. В углу притулилась чугунная печка с ржавой трубой и без дверцы. Нар не хватало, и многие вынуждены были спать на земле. Холод заставлял людей спать вповалку друг на друге, в два слоя. В этом лежбище бурно размножались вши, свирепствовал тиф.

После первого построения комендант назначил старшего барака, капо. Был он среднего роста, очень крепкий, почти без шеи – бритая голова, как чугунная гиря, тяжело перекатывалась по плечам. Неподвижными оставались только глаза, холодные как у рыбы, пронизывающие человека насквозь, до дрожи всех внутренностей. На вид ему было слегка за сорок.

Многие командиры, попав в окружение, старались сбросить с себя хромовые сапоги и комсоставское обмундирование, чтобы затеряться среди красноармейцев. Но капо, напротив, щеголял в вызывающе хорошей гимнастерке серого габардина, почти достающей подолом до коленей.

– Кто такой? – в первый же день спросил Муренцов Калюжного, кивая в сторону капо.

Калюжный сплюнул:

– Х…р с бугра какой-то. Не знаю. Говорит, что интендант. Хотя по замашкам больше похож на политрука. Впрочем, разницы нет. Уже шашни с немцами крутит. Сука!

Два раза в день пленные, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, медленно подвигались к бочке с баландой. Над котлом с мутным варевом стоял щекочущий ноздри запах еды, и пленные, заросшие щетиной, оборванные и грязные, канючаще упрашивали баландера, такого же пленного в грязном сером фартуке, но с широкой красной мордой:

– Добавь, земеля! Добавь… ради Христа… черпни со дна… добавь!..

Баландер не отвлекался на разговоры. Сосредоточенно небрежно расплескивал баланду по котелкам, консервным банкам, вывернутым наизнанку пилоткам и захлопывал крышку полевой кухни. Усмехался:

– Все, мужики, на сегодня ресторан закрыт.

По толпе прокатывался гул возмущенных голосов:

– Не-ету баланды?! Суки! Жрать дайте! Жрать хотим!..

Кое-кто, не веря, пытался открыть котел полевой кухни, запустить туда консервную банку или котелок и хоть что-то ухватить для своего измученного, голодного желудка. Баландер взмахивал черпаком. Вылетал из ослабевших дрожащих пальцев смятый оцарапанный котелок, выливалась из него серая похлебка, и человек падал на заплеванную затоптанную землю. Не обращая внимания на побои, скреб переломанными черными ногтями место, оттаявшее от пролитой баланды. Набегали капо и лагерные полицейские.

– По баракам, суки! – кричали полицейские, размахивая палками и опуская их на головы других пленных.

Те, кому повезло, молча доедали баланду, не обращая внимания на удары и крики.

Уборной в бараке не было, умывальника с водопроводом тоже. В течение дня, до вечера, можно было пользоваться большой выгребной уборной и водой с сильным запахом хлорки в умывальнике.

С наступлением темноты часовые загоняли пленных в бараки. Здесь пленных выстраивали и проводили вечернюю поверку, после чего запрещалось выходить из барака. Право на выход из барака имел только капо. Каждый вечер после проверки он уходил с докладом к русскому коменданту лагеря.

В бараках стояли страшная духота и вонь от параши. С рассветом дверь барака открывали и снова выстраивали всех на поверку. Затем несколько пленных выносили парашу и на тележке везли ее к выгребной яме. Пленных выгоняли с вещами во двор, и начиналась уборка помещения.

В середине ноября на землю лег белый холодный пух первого снега. Его съели и слизали на всем пространстве этого проклятого квадрата! Покорно и молча ожидали советские солдаты неумолимой смерти от голода. Кем и за что они были прокляты? Почему, умирая в грязи и холоде за рядами колючей проволоки, они были лишены не только покаяния, но и глотка воды?