Читаем Обожание полностью

— Всем им перерезали горло, упокой Всемилостивый Господь их души. А ты, слава Аллаху, как поживаешь?

— Все хорошо, да славится имя Его.

— Здоров ли твой отец?

— О, батюшка умер…

ЛАТИФА

Я хотела бы, если можно, высказаться по поводу войны в Алжире…

РОМАНИСТКА

Нет, Латифа, не сейчас. Для вашего рассказа время еще не пришло.

ЛИВАНСКИЙ КЕДР

Если позволите, ваша честь, я хотел бы упомянуть здесь один факт — он относится к далекому прошлому, но его значение трудно переоценить, ибо он в корне переменил течение этой истории: речь идет о том культе растений, который исповедовал в молодости Андре, отец Космо. Он мало кому рассказывал о своем почитании деревьев, и я боюсь, что, если не возьму слово сейчас, об этом решающем обстоятельстве никто не узнает.

С самого раннего детства Андре был ходячим оксюмороном, этаким пасторальным крестьянином. Сами понимаете, сколь невероятно подобное явление. У крестьян нет времени ни на созерцание природы, ни на воспевание ее красот; они смотрят на нее с утра до вечера, каждый Божий день. Они не понимают идиотских разговоров горожан об оплаченных отпусках, тринадцатой зарплате, сорока- или тридцатипятичасовой рабочей неделе; они работают, не глядя на часы, спят, не видя снов, и не способны любоваться пейзажем, не думая, что еще нужно сделать по хозяйству; если они и поднимают вечером глаза к небу, то вовсе не за тем, чтобы полюбоваться закатом, а лишь для того, чтобы понять, какая будет погода завтра; эстетическое чувство не может родиться в окостеневшем от работы теле.

Но Андре был исключением из этого тысячелетнего правила. Поди разберись, как это удалось законопослушным крестьянским генам его предков выкинуть фортель по имени Деде. Совсем маленьким он уже ощущал тайную связь с цветами и насекомыми; вместо того чтобы поджигать слизняков и резать лягушек, как это делал ужасный сын Эльке, он наблюдал за их тонкой и загадочной природой, понимая, что ни одно живое существо не похоже на другое, он рисовал их на полях своих тетрадей и упоминал в вечерних молитвах. Он задавал отцу и дядьям тысячи вопросов: в хорошие дни над ним подшучивали, в плохие — награждали оплеухой.

Он рассказывал мне об этом.

Когда Андре исполнилось шестнадцать, его любовь к природе из физической стала метафизической. Огромной. Любовь эта была намного больше самого Андре, он не мог вместить ее всю целиком. Юноша догадывался, что жизнь, наполненная грязью, потом и заботами о стаде, была не единственно возможной и что у него, малыша Деде — сколь бы немыслимым это ни казалось, — есть более возвышенное призвание. Это призвание было в прямом смысле слова призывом, зовом, гласом неизведанного. И вот однажды безлунной ночью Андре покинул отцовскую ферму — с пустыми карманами и сердцем, разрывающимся от противоречивых чувств, — и отправился автостопом в столицу. Он понимал, каким ничтожным и незначительным будет чувствовать себя в Париже, но ему требовалось время и одиночество для размышлений, а именно этих двух вещей человеку хронически не хватает на ферме. Андре был маленьким, хрупким, но хорошо сложенным и пять лет зарабатывал на жизнь, служа официантом, лакеем и грумом в гостиницах и ресторанах. Ночи принадлежали только ему.