Читаем Обнаров полностью

– Ты знаешь, я попробовал. Но он все равно каким-то образом умудряется левую руку из пеленок наружу высунуть. Как я ни старался, все равно глядишь – левая ручонка «на свободе». Так зачем его мучить?

– Не знаю. Раньше всегда детей пеленали. Я вас пеленала…

– Мам, он же большой, сильный. Тесно ему в пеленках. Был бы сдохлик в два кило – другое дело. Там и шевелиться-то нечему. У нас же богатырь – четыре сто!

– Вы, молодые, теперь все такие умные. Пойду я, ужин подогрею, – недовольно махнула рукой Марта Федоровна и ушла на кухню.

Со счастливой улыбкой Обнаров смотрел, как с хорошим аппетитом сын кушает и как, наевшись, засыпает, повернув головку к его живому теплу. Он поцеловал ребенка в крошечный носик, бережно уложил в кроватку и укрыл одеяльцем. Он смотрел на спящего сына с задумчивой полуулыбкой и осторожно гладил ребенка по голове и по животику.

– Уснул?

Обнаров кивнул. Вслед за матерью пошел на кухню, где заботливо уже был разлит по тарелкам борщ.

– Садись, ешь. С утра маковой росинки во рту не было. Извелся ты. Худющий стал. Смотреть больно!

– Мама!

– Что мама? Что мама?! – в сердцах запричитала мать и тихонечко заплакала. – Думаешь, мать не видит?

– Мам, к чему этот разговор? К чему эти слезы?

– Мне жалко тебя, сынок. Мужчине одному всегда тяжелее, чем женщине. А мужчине с маленьким ребенком и подавно.

– Я не один. У меня есть Тая и есть Егор.

– Егор тебе обуза, а не помощник. А Тая твоя…

Он пристально взглянул на мать, и она не смела сказать то, что хотела.

– Не известно, когда Тая поправится.

– Что ты пытаешься сказать?

– Ты не можешь сидеть дома с ребенком, это повредит твоей карьере.

– Карьере… – Обнаров усмехнулся.

– Я слишком стара, чтобы заниматься твоим сыном.

– Ты не сказала – внуком. Ты сказала – «твоим сыном». Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы моему сыну было плохо. А тебе сейчас плохо. Брось все. Стряхни с себя обузу. Живи дальше легко и свободно.

Обнаров отодвинул нетронутый борщ.

– Постой. Я тебя правильно понял? Ты предлагаешь мне стряхнуть с себя «обузу». А «обуза» – это Егор и Тая. Правильно?

– Ты молод, красив, талантлив. У тебя тьма поклонниц. Любая будет счастлива составить тебе партию. В этом мире достаточно здоровых женщин, которые нарожают тебе кучу детей, без проблем. Отдай ребенка в детский дом, пока ты к нему не привязался. Сейчас там хорошие условия. Ты так трудно пробивал себе дорогу, так тяжело вылезал из нищеты. Твоя жена вновь загонит тебя в нищету и в долги. У тебя нет денег на ее лечение. Тебе придется крутиться, изворачиваться, искать эти деньги, работать как проклятому, придется влезть в долги. Еще грудной ребенок на руках… Не мешай Божьему промыслу. Пусть все идет своим чередом. Ты не имеешь права губить свою жизнь и карьеру. Сын, ты – гордость этой страны, ты – народное достояние. Ты себе не принадлежишь…

Он хотел ответить зло, ядовито, но не успел. Кто-то сильно тряхнул его за плечо. Обнаров поднял голову от сложенных на спинке детской кроватки рук. Мать стояла рядом.

– Костя, Егорушка спит. Иди поешь. У тебя весь день маковой росинки во рту не было. Потом спать будешь.

– Это я уснул, да? – он лихорадочно пытался сопоставить реальность и только что пригрезившийся неприятный разговор.

– Вставай, пойдем на кухню…

На ужин был борщ. Обнаров подозрительно смотрел то на тарелку, то на мать.

– Ты чего? – не выдержала та.

Он тряхнул головой, потер ладонями лицо, как-то по-звериному фыркнул.

– Мам, у нас выпить есть?

Марта Федоровна удивилась.

– Ты здесь живешь, а не я. Я не знаю, есть ли у тебя выпить.

– Да. Прости. Я еще не проснулся. Внизу, в холодильнике, бутылка виски. Достань, пожалуйста.

Он плеснул в бокалы грамм по пятьдесят.

– Себе-то целый налей. Поспишь покрепче. Я к Егорушке встану.

– Не надо. Отдыхай. Я сам встану. Мам, спасибо тебе, что приехала. Не знаю, что бы и делал без тебя. Как кормить, как купать, как пеленать… Их, маленьких, даже в руки брать страшно. Девчонки-медсестры меня, конечно, наставляли, много чего говорили, а у меня, как у барана, в одно ухо влетает, а в другое…

Мать спокойно и даже чуть сурово смотрела на него.

– Ничего, сын. Ты выдержишь. В войну по восемь человек растили. У моей мамы восемь детей в войну было. После войны я, девятая, родилась. Есть было нечего, своего угла не было, голодно, холодно, а растили. Никто не считал, что это тяжело. Просто жили и все. И ты, сын, просто живи, а там как Бог распорядится.

Марта Федоровна лишь пригубила спиртное. Обнаров выпил свои пятьдесят до дна. Есть не хотелось. Расставание с Таей, утренний перелет, потом нервотрепка с выпиской сына из клиники, потом долгий первый день с младенцем на руках действительно вымотали его.

– Мам, ты завтра утром, пожалуйста, за Егором присмотри. Я за молоком в клинику съезжу. У нас молока только на утро осталось. Заодно машину заберу.

– Какую машину? – не поняла мать.

– Свою. Она у входа в клинику брошена. Ее, наверное, до сих пор «пасут». Сабурову спасибо, распорядился подогнать реанимобиль к запасному выходу, позади клиники. На нем мы с Егором и уехали.