Читаем Обнаров полностью

– Ну, ты всегда у нас отличался любовью к крайностям. Вот и сейчас, сидишь как лягушка, раздавленная.

– Останешься или нет?

– Останусь. Что за вопрос?

– Спасибо.

– Только я жрать готовить не умею. Э-э! Костя, ты чего?!

Тело Обнарова обмякло. Голова безжизненно склонилась к плечу.

Беспалов осторожно уложил его на диван, потрогал пульс на шее, нервно сказал:– Где ж этот нарколог-то долбаный?! Так же можно запросто богу душу отдать!

– Пальцев сколько видите?

– Четыре.

– Сейчас сколько?

– Два.

– Сейчас?

– Пять.

– Как ваше имя?

– Наполеон.

Обнаров попытался встать.

– Лежите-лежите! Вы куда? Нельзя вам вставать! Категорически нельзя, Константин Сергеевич!

– Б..дь! Да уйди ты от меня! – рявкнул Обнаров и грубо оттолкнул врача.

– Костя, я тебя умоляю, ляг! – сказал Беспалов. – Послушайся хоть раз в жизни кого-нибудь!

– Ничего-ничего, не нужно мне помогать, Сережа. Злость – это специфическая эмоциональная реакция на преграду, помеху в удовлетворении потребности. А помехой ему сейчас весь мир.

– Слышь, мозгоклюй, я тебе сейчас звук выключу!

– Старый, угомонись наконец! Врач конкретный. Я отвечаю.

– «Конкретный…» – передразнил Обнаров. – Где ты его только взял, этого «конкретного»? Двенадцать часов прошло. Мне только хуже! Голову давит, как в тисках. Хреново суетишься, «конкретный»! Сейчас тебе перо в жопу, кулак в зубы, шиш в карман – и на родину!

– Что ж вы, голубчик, хотели? Нельзя неприятности водкой заливать. Нельзя месяц издевательства над организмом исправить за двенадцать часов.

Обнаров обернулся к окну, где на полу, на ковре, Сергей Беспалов играл с его сыном.

– Послать бы тебя, фашист, по известному адресу, да перед сыном стыдно. Учтите, потомок Гиппократа, моя выдержка не беспредельна. Башка болеть не перестанет – уйдете с разбитой пятачиной! Подальше от философии и ближе к медицине!

Врач выразительно глянул на Сергея Беспалова, игравшего в кубики с Егором.

– Могу вас заверить, что пациент скорее жив, чем мертв, – невозмутимо ответил Беспалов. – Держу пари, он и Господа на Страшном суде будет поучать, как судить. Не обращайте внимания.

Врач сел на табурет рядом с лежащим Обнаровым.

– Константин Сергеевич, капельницы нужно ставить еще дня два. Наша цель – как можно скорее вывести алкоголь из организма, снять отек коры головного мозга и вывести из печени токсичные вещества. Это, надеюсь, понятно?

Обнаров прикрыл глаза в знак согласия.

– Все это время я должен находиться рядом с вами, поскольку могут начаться судороги или отказать почки. И вообще… – врач замялся. – В вашем состоянии я настоятельно рекомендую лечь в клинику.

– Об этом не может быть и речи.

– Вы, наверное, не понимаете…

– Нет, это вы не понимаете! – взорвался Обнаров. – А я как раз очень даже хорошо понимаю, что такое актерская репутация! А еще лучше я понимаю, что такое ее лишиться! Надеюсь, вы понимаете, что значит лишиться куска хлеба?!

– Спокойно, не надо так переживать.

– Я лучше здесь сдохну, док. Это ясно?! Если вы не можете помочь, скажите прямо. Я найду того, кто сможет!

– Я помогу вам. Только волноваться вам, Константин Сергеевич, не надо. От этого поднимается давление, а оно и так у вас зашкаливает. Выпейте вот это лекарство и давайте-ка руку, я вам опять капельницу поставлю.

Доктор заботливо поддерживал чашку, пока Обнаров пил, потом быстро и ловко поставил ему капельницу.

– Неприятности… Несчастья… Целая трагедия для нас. Никто со счастья-то не пьет, все пьют с горя. А стоит ли? Кто-то из древних мудрецов сказал, что причиной нашего несчастья является не само несчастье, а наше представление о нем. А если подумать хорошенько? Может быть, эти неприятности не такие уж неприятности, а проблемы не такие уж и проблемы? Пройдет время, и то, что нам сегодня кажется ужасным, непоправимым, завтра может обернуться для нас большой удачей. Такова жизнь.

– Смеяться, чтобы не заплакать. Ненавидеть, чтобы не любить. Предать, чтобы выжить. Сука ты, и философия твоя – сучья… – едва слышно произнес Обнаров.

Он облизал запекшиеся, от боли искусанные в кровь губы. Его дыхание было тяжелым, судорожным, а сам он мало походил на человека, способного выжить.

– Это же так по-русски, уйти в запой. Во всяком случае, честно…Он закрыл глаза и провалился в тяжелый полусон-полузабытье.

– Даже не верится, что уже сорок дней прошло, – вздохнула Марта Федоровна.

Сидя на заднем сиденье джипа Журавлевых, Марта Федоровна украдкой вытирала слезы.

– Ах, Тая-Тая… Не могу смириться. Такая молодая, красивая, любимая… Сына родила… Как Костю жалко! – Наташа тряхнула головой, топнула на тормоз. – Куда прешь, козел! – в сердцах крикнула она и врезала ладонью по рулевому колесу. – Вот хамло! Режет он меня! Я тебе сейчас у светофора козью морду устрою!

– Наташенька, доченька, не горячись. Смотри на дорогу, – попросила Марта Федоровна.

– Лучше бы сразу на кладбище поехали. Только время потеряем, – сказал Журавлев. – Костя давно уехал. Не будет он сидеть и нас ждать.

– А сына куда? Не поедет же он на кладбище с сыном?

– Да куда угодно! У него что, друзей мало?