Читаем Обмани смерть полностью

— Нас из кишлака ночью из винтовок и автоматов обстреляли, ерунда, всего из пяти стволов били, попугали только, раненых и убитых нет. А на рассвете мы кишлак окружаем. Ермаков местных на площадке перед мечетью собирает и через переводчика им объясняет, что за каждый выстрел в сторону нашей роты, будет сжигать по одному дому. А за каждого убитого или раненого бойца расстреляет по десять местных мужчин. Все понятно? Афганцы, а в кишлаке этнические узбеки жили, пытаются объяснить, мы мол тут не причем. Пока они объясняются из одного, крайнего к тому месту откуда нас обстреляли, дома наши воины баб и детишек выводят, а потом по пустому дому из пушек беглый огонь открыли. БМД стреляют, бабы и дети плачут, мужчины на площади в панике разбегаются, один помню свой халат бросил и с мокрыми штанами бежал. Я смотрю, Ермаков на башне БМД стоят и лицо у него такое, как будто он кайф от своей власти и чужого страха ловит. Страшное у него было лицо. Потом мы ушли. Через трое суток нас опять ночью с окраины кишлака обстреляли. Духи били из ДШК. А крупнокалиберная пуля из этого пулемета бортовую броню БМД насквозь прошивает. У нас Ваху ранили, чечен из Грозного, пуля по касательной его зацепила, лицо в кровище, изуродовали парня. Позицию ДШК дежурные посты охранения тут же засекли, и ответным огнем из пушек и танковых пулеметов — ПКТ там за пять минут там всё с «говном» смешали. И сразу в составе тревожной группы мы прямо ночью туда, БМД Ермакова первой шла. По ходу движения приказ «к машине», мы десантируемся и уже развернутой цепью молча идем к месту откуда наше охранение обстреляли. Дошли, там три трупа, покореженный пулемет ДШК и двое раненых, тяжелых, у одного ноги осколками перебиты, у другого грудь прострелена. Земляки Вахи, их пять бойцов в тревожной группе было, по-своему переговорили и на Ермакова вопросительно глянули, тот кивнул, и они раненых добили, всех штык — ножами покололи. Ладно, погано конечно поступили, но война есть война, не хер было в нас стрелять. От позиции двинулись в кишлак, там все по домам попрятались, никто не спит и тишина. Раньше я думал, такой бывает только мертвая тишина, а с тех пор знаю, что самая жуткая тишина, это безмолвие страха. Улочки пустые, по дворам собаки лают, люди в ужасе забились в дальние комнаты, молчат и слушают как лязгают рядом с их домами траки боевых машин. Жуть. Местных мы матом и ударами прикладов прямо из домов вытаскивали, они безропотно выходили, покорные, испуганные, жалкие. Старейшина кишлака трясется и лепечет, мол нет тут чужих, все свои, а они не стреляли. Из толпы выдернули десятерых. Ермаков говорит: «Из вашего кишлака стреляли, мой воин ранен, а я два раза не предупреждаю». Наши бойцы отталкивают мужчин к глиняному забору — дувалу. Я попал в расстрельную команду…

Петр опять замолчал, смотрел в прошлое и как со стороны видел себя юного солдатика стоявшего с автоматом и целившегося в замерших от ужаса и непонимания безоружных людей у глиняного забора. Истеричными всхлипами звучат голоса женщин, плачут дети, как парализованные стоят мужчины, дрожа губами умоляет не стрелять староста. «Огонь!» — приказом звучит властно беспощадный голос.

— Ну и что дальше, — растерянно спросила Даша, — Вы стреляли? — и дальше испуганно утешая и оправдывая, — Петр Николаевич! Но это же была война, вы выполняли приказ, вы не виноваты. Ну скажите, что не виноваты…

— Я очнулся только на следующий день, — предельно сухо ответил ей Обмани смерть, — еще два дня валялся на койке, приходил в себя после сотрясения мозга. На третий день, ко мне зашел Ермаков и предупредил: «Еще раз не выполнишь мой приказ, я тебя на месте расстреляю, ты знаешь, я два раза не предупреждаю». И я видел, точно знал, он расстреляет. А он криво так улыбается и говорит: «Пожалел я тебя. С левой тебя в лоб бил, а если бы в висок, боковой справа провел, ты бы уже в цинке домой ехал». Он классным рукопашником был, ударом голого кулака быка мог свалить, сам видел, а уж человека…

— А афганцы, они как? Неужто потом не жаловались? — не глядя на Петра, вспоминая беспощадные и страшные куски своей войны, негромко спросил Кольцов.