Читаем Облака перемен полностью

Он зачем-то вспомнил. Он вспомнил: да, было.

С этой минуты и на протяжении нескольких дней он пытался с собой разобраться. Надеялся, что сумеет рассудить. И пересилить.

Было? Ну да, было… Зачем?.. Непонятно зачем.

Ясно, что сейчас, по прошествии тринадцати лет, он бы ничего такого не сделал. Сейчас он понимал больше, чем тогда. Лучше знал, что чего стоит. Рука бы не поднялась.

А тогда – тогда слишком много на себя взял. Бог знает кем себя возомнил… вершителем судеб… чуть ли не самим Господом Богом!..

Всё так, да… но зачем вспомнил?.. Зачем ему эта память? Что в ней хорошего?

Из хорошего только то, что он тогда ни в чём не прокололся. Даже удивительно, если учесть возраст. Всё продумал, всё учёл. Свидетелей – ноль. Следов – никаких. Гипотез – полное отсутствие. Кто? За что? Загадка. Поначалу висяк, должно быть, доставлял кому-нибудь в ментовке головную боль. Потом его просто забыли. Списали. Ныне ему нечего бояться.

Если вчера, когда он ещё не вспомнил, спросить, сожалеет ли он, – он бы даже не понял, о чём речь, так крепко было забыто.

И в одночасье переменилось. Да, теперь он сожалел. Это было зря. Это было… ни к чему это было. Совершенно напрасно. И да – ему было жаль.

Сделал бы он это снова? Нет, снова этого он бы не сделал.

Но прошлого не воротишь. Сожаления бессмысленны. Лучшее, что осталось, – это снова накрепко забыть.

Хорошо бы. Он хотел – а ничего не выходило.

Однажды вспомнившись, уже не забывалось.

И покусывало, и грызло. И если даже ненадолго скрывалось, он знал: притаилось в сторонке, чего-то выжидая. Скоро появится.

И ещё с тех пор ему то и дело стало мерещиться, что за ним следят.

* * *

Отъехав от магазина, он снова вырулил на шоссе.

Пробка рассосалась. Он чаще обычного посматривал в зеркало. Километров через шесть окончательно отпустило.

Эта чушь всегда приступами. Астма мозга.

Но если думать спокойно, нельзя не сообразить, что для слежки может быть и другая причина: за ним идут не из прошлого, а из самого настоящего настоящего.

Ах, люди, люди. Жалкий род.

Разве можно с вами хоть в чём-нибудь быть до конца уверенным.

Ах, женщины, женщины.

Ну да.

Может ли он быть уверен в ней до конца?

Может ли быть уверен в её вере?

Так-то она верит, конечно. Связывает с ним будущее – собственное будущее, поэтому верит как себе. Верит, как иные в Бога. То есть верит, во-первых, что он есть (в отличие от Бога факт его существования очевиден). Во-вторых, верит, что пребудет вечно. Вечно пребудет с ней. По этому пункту нет ни очевидности, ни разумных доказательств – но в делах веры они и не требуются.

И всё же, всё же…

Что, если это не так?

Что, если она не так уж и ослеплена верой? А он, со своей стороны, даёт какие-нибудь поводы в себе усомниться.

Если, не приведи господи, она сомневается, что бы ей за ним не последить?

Понятно зачем: узнать всё хорошее, развеять всё плохое. И тогда увериться окончательно.

Вряд ли, вряд ли.

Ведь она и так верит?

Ну да. Она-то, может быть, и верит. Она-то, может быть, и не знает сомнений.

Зато он не знает ничего, кроме сомнений. Ему нельзя позволить себе веру. Нет у него такой возможности: верить. Она не знает сомнений, а он знает одни сомнения.

Дело-то нешуточное. Не на три рубля.

Потому и сомневается.

Конечно, трудно представить, что она займётся этим сама. Ну а кого-нибудь нанять? Типа как в романах. Типа частного детектива.

Трудно вообразить. Но можно ли исключать? Нет, исключать нельзя.

Вероятность исчезающе мала. Но тут как всегда: если факт свершится, вряд ли утешат рассуждения, что он был практически невероятен.

* * *

Постояв на светофоре, он свернул на Рыбалково.

За посёлком взял направо. Ещё километра четыре приятной лесной дороги.

Иные всю жизнь проводят в расслабоне. Если честно, не позавидуешь. В расслабоне – что за жизнь?

Сам он совершенно не может расслабиться. Ему приходится быть начеку, провались оно всё пропадом. Око недреманное. Двадцать четыре на семь. Бессонный рыцарь без страха и упрёка: весь в броне и всегда наготове.

Другой, что в расслабоне, проснувшись, потягивается.

А что он? – он начинает день с ревизии доспехов. Вот шлем, вот рукавицы. Вот поножи, вот налокотники… Что на брюхо надевают?.. что-то надевают, он не помнит названия, какой позор. Так или иначе, каждая часть брони должна быть надёжно подогнана к соседним. Чтобы ни единой щёлочки.

Проснувшись, он проверяет каждое слово. Каждое утверждение. Каждый жест и каждую улыбку. Ищет зияние гибельных щелей. Не находит. Так весь день. Раздумывает, как поступить. Затем оценивает, верно ли поступил. Так до поздней ночи. Засыпая, проходится заново.

Каждый шаг. Каждый вчерашний и каждый будущий. И дальше, дальше. Пока тропа грядущего не скрывается в тумане неизвестности.

Такова его жизнь.

Он отвлекается от себя лишь на несколько секунд. Это происходит помимо воли: уже проснувшись, но ещё не придя в себя окончательно, он бормочет молитву.

Всякий во сне неминуемо теряется. Вот и он пропадает в иных пространствах. В неведомых мирах. Там страшно, там он может нечаянно стать собой и проговориться.