Со всех сторон летел шум, гам, скрежетали трамваи, взвывали движки, перекрывая чьи-то отчаянные возгласы и тревожные вопли; скрипели тормоза, дребезжала посуда, что-то чадило на трещавших сковородках.

Жизнь вскипала морем, и каждая волна перебивала и перекрикивала другую. Как только казалось, что я начинаю в чём-то разбираться, врывались новые персонажи. Одни просто ругались между собой, другие трясли бумагами с синими печатями, третьи протестовали и взывали к справедливости. Одни норовили скрыться, другие, наоборот, не дать им ускользнуть. Мужчины орали, дети визжали, женщины рыдали или пускались в пляс.

А если это безумие ненадолго стихало, у меня начинали брать интервью.

* * *

Объяснить самому себе сны с интервью я мог лишь тем, что в глубинах моего сознания жило желание стать знаменитым. Засыпая, теряя над собой контроль, я, вероятно, и становился таковым: ибо кому, как не знаменитостям, задают столько нелепых вопросов, а они, вместо того чтобы послать вопрошающих куда подальше, дают на них столь же нелепые ответы?

Наяву я не надеялся закончить роман и не думал, что, если когда-нибудь всё-таки это сделаю, его хоть кто-нибудь прочтёт.

Зато во сне я всё это уже, вероятно, сделал: и дописал, и привёл мир в восхищение… иначе с какой стати я стал такой звездой, что у меня беспрестанно что-нибудь спрашивали?

– Да, конечно, я готов… Что именно вас интересует?

Интервьюер имел довольно размытый, обобщённый образ. Как правило, это был молодой человек лет двадцати пяти, деловитый и, по всей видимости, не очень заинтересованный тем, что бы я мог ему сказать. Он даже не пытался сделать соответствующий вид: вопросы цедил через губу, а физиономия хранила ироничное выражение.

Он меня раздражал, отчего я начинал горячиться, путаться и повторяться. И едва сдерживал желание подскочить к креслу, в котором он так вальяжно расположился, и съездить по роже, чтобы вёл себя прилично.

Но я не вскакивал, а продолжал давать дурацкие ответы на его дурацкие вопросы: сам себя за это презирая, молол чепуху, не сводя с него глаз в тщетных попытках уяснить, одобряет ли он сказанное, как будто именно его одобрение определяло, дело я говорю или совершенную гиль.

Иногда вместо него приходила женщина в короткой чёрной юбке и розовых туфлях на платформе. Парень клал диктофон на коленку, ей же приходилось пристраивать его на подлокотник, потому что она садилась нога на ногу, а на гладком чулке, облегавшем полную ногу, от которой я с усилием отводил взгляд, в скором времени замечая, что снова на неё таращусь, диктофон не держался…

Бывало, они по полночи мучили меня своими нелепыми вопросами, а я умничал, отвечая, – но теперь, к счастью, уже не вспомнить тех несуразных моих рассуждений.

Не перечислить грёз.

Чего там только не было.

Проще сказать, чего и правда не было.

Не было Лилианы.

А ведь когда-то она часто мне являлась. В ту пору бывало странно, покинув её во сне, обнаружить во плоти рядом.

<p>Шура</p>

– Девяносто восьмой, сорок, третья колонка… Спасибо.

Никанор уже повернулся от кассы и шагал к дверям, на полпути разминувшись с тем, кто спешил навстречу, а девушка всё смотрела ему в спину.

Ей шли цвета компании: на оранжевом комбинезоне красиво выделялись ярко-синие детали: обшлага рукавов, воротник, нагрудные карманы и планка застёжки. В целом она выглядела деловито и собранно, но приоткрытый рот и затуманенный взгляд наводили на мысль, что именно в эту секунду она думает не о работе.

Вновь вошедшему пришлось постучать банковской картой по прилавку, нетерпеливо её окликнув.

Голос покупателя произвёл на девушку действие, на которое тот рассчитывал: она встряхнула пушистой головой, перевела взгляд и выговорила с запинками, поначалу заметными, но пропавшими к завершению фразы: «Да-да! Извините… Пожалуйста!.. Какой вам?», то есть, короче говоря, занялась делом, и через несколько секунд уже нельзя было и подумать, как красило её смуглое лицо выражение мечтательной разочарованности…

Пожилой киргиз в оранжевом комбинезоне с синими накладками сунул заправочный пистолет в бак. Никанор бросил взгляд направо. Серая «кореянка» стояла у торца здания. Рыжий парень в оранжевом комбинезоне с синими накладками говорил что-то водителю «кореянки», и тот кивал в ответ.

Насос с гудением гнал бензин. Когда киргиз завинчивал крышку бака, Никанор снова взглянул. Парень пропал, водитель топтался у компрессора.

Он сел за руль, неспешно вырулил на шоссе.

Как он и ожидал, серая «кореянка» скоро показалась в зеркале заднего вида. Помедлила она ровно столько, сколько требуется, чтобы не внушить подозрений.

Он приметил её ещё в Ерёмине, где тормознул у киоска взять воды.

Неприметная такая, серенькая. Корейская, да. От Ерёмина присматривался. Она то немного отстанет, тогда между ними окажется ещё три или четыре машины. Потом глядишь – снова через одну, а то и прямо на хвосте.

На заправке всё стало окончательно ясно.

Ему не хотелось думать о плохом, он невольно искал хорошие объяснения.