Читаем Облака перемен полностью

Но правда: почему не разъяснял позицию, не растолковывал, не отговаривал?

Да потому, что всякий отговор содержит в себе допущение возможности: если бы не то да не это, тогда, конечно, можно было бы, тогда бы как у всех, тогда бы я согласился. Кондрашов опасался, что в результате его отговоров дочь увидит реальную возможность мыслимого, а это приведёт к обратному: к её большей решительности, к окаменению того, что пока ещё зыбкие мечтания.

Если бы дело шло лет двадцать назад, в ту пору, когда он вовсю снимал кино, он бы знал, как поступить. Он мог сделать вид, что вполне одобряет её выбор, и стал бы брать её с собой на съёмки.

Восемь недель она провела бы со съёмочной группой в Братске, где шла работа над фильмом «Свет и тьма»; на следующий год – полтора месяца в Казахстане на съёмках ленты «Непобедимые».

Ни в одном, ни в другом месте не было ни красных дорожек, ни алых платьев, ни золотых статуэток, ни софитов, в слепящем свете которых смеются радостные лауреаты, ни шампанских пробок, летящих в потолок. Лично ему из всей сибирской экспедиции больше всего запомнилось, как они изнемогали от комарья и отвратительного питания, вызывавшего разного рода органические расстройства и срыв графика. А на «Непобедимых» каждый из девяти объектов был по меньшей мере в трёх часах тряской езды по дикой жаре от поганой гостиницы: уезжали без чего-то шесть, приезжали мёртвые за полночь. И тоже с питанием несколько того-с… поляк Анджей Сикорский смешно возмущался: суп баран, каша баран, пирог баран, скоро компот баран?!

Делая вид, что стремится приохотить девочку к профессии, он бы настаивал, чтобы она не валялась в гостиничном номере, а неотлучно была при нём и наблюдала за процессом создания кинокартины. Ну и впрямь, если собралась стать звездой, кой толк тратить время попусту? Решила идти этой дорогой – так разуй глаза, дурында, хватай неоценимый шанс раньше других, знакомься с секретами ремесла, через несколько лет тебе всё это понадобится!..

Она увидела бы и злые слёзы актрис, и ежевечерне пьяных актёров, гогочущих над собственными тупыми шутками, и зависть одних к другим, и презрение других к третьим, и полыхание честолюбия в каждой душе, и в каждой душонке готовность на всё ради большей роли.

Она бы поняла, чего это всё стоит. Она бы раз за разом наблюдала, как озверевший от жары, монотонности происходящего и неукротимого поноса второй ассистент оператора выскакивает на секунду под камеру, чтобы хлопнуть нумератором и прохрипеть: «Дубль восемь!» или «Дубль четырнадцать!».

И как столь же одурелые, измотанные актёры в восьмой или в четырнадцатый раз пытаются сыграть то, чего требует от них Кондрашов… и как сам он стоит в белой панаме рядом с оператором, прижимая к груди сжатые кулаки, – и, когда кажется, что дело наконец пошло, начинает приподниматься на цыпочки, будто сейчас взлетит; а когда всем становится ясно, что сцена снова завалена, злобно лупит себя кулаками по бёдрам и срывается на крик…

Но календарь норовил перевалить в третье тысячелетие, он давно ничего не снимал, хотя крутился всё там же, в кино, и занимался кое-чем – так, между делом, для поддержки, знаете ли, штанов. Да и само кинопроизводство превратилось не пойми во что, никаких экспедиций уже по большей части не было, весь нелепый фальшак в павильоне, некуда везти девчонку, чтобы тыкать носом в изнанку профессии.

Так что он просто отрезал: как мать ты не будешь.

И дело с концом.

* * *

– Ещё бы чай с калиной.

– С малиной.

– Нет, с калиной. От кашля.

– Да всё уже. Нет никакого кашля. Завтра приеду.

– Ну и хорошо. Отлично. Клавушка тоже собиралась.

– Клавушка? Ну хорошо.

– Ну ладно.

– Ладно. Пока.

– Целую.

– И я тебя. А что это она вдруг?

– Кто, Клавушка?

– Ну да. Она же…

– У неё с папой дела.

– Господи. Какие дела?

– Ну, не у неё самой. Какой-то её приятель. Бывшего мужа приятель.

– Это который был олигарх?

– Ну, не знаю, какой он там олигарх. Ну да, его приятель.

– Клавушка теперь за него собирается?

– Нет. У Клавушки теперь офицер.

– Час от часу не легче. Какой ещё офицер? Таможенной службы небось…

– Нет, нормальный офицер. Морской. Подводник.

– Ничего себе. Под чёрной пилоткой стальные глаза.

– Не знаю.

– Он же, наверное, бедный.

– Ну и что. Подумаешь. Какая разница, если любовь.

– А правда. Что такого, в самом деле. Должны же красавицы и бедных любить. Ты же меня любишь?

– Я-то?

По голосу было ясно, что Лилиана и немного польщена скрытым, но оттого ещё более значимым комплиментом, и чуточку разочарована прозвучавшим из моих уст намёком на бедность.

– Ещё как, – вздохнула она. – А что удивительного? Любовь зла.

– И это правда. А с папой что?

– Николаев, вот какой ты любопытный! И въедливый. Прилип как банный лист… Ты же меня знаешь. Меня пытать не надо, я сама выложу. Не знаю я. Дела какие-то. Он финансист или вроде того.

– Кто?

– Ну кто. Этот Клавушкин знакомый.

– Ясно. Кажется, Василий Степанович к Клавушке не очень…

– А вот не надо эмоций, если речь о деле.

– О деле?

– У папы же всегда дела. Ты ещё не понял? Он вечно что-нибудь мутит.

– Мне не говорил.

– А сам не догадываешься?

– Да как-то…