А я машинально протянул руку к первому попавшемуся листку и прочёл выцветший, но вполне разборчивый машинописный текст.

Он гласил, что с такой-то даты Кондрашов В. С. состоял рабочим склада Кишинёвской фабрики керамических изделий, а с такой-то по такую-то – в должности экспедитора указанного предприятия.

Это были именно те годы, что Василий Степанович должен был проводить на корабельной службе.

И пока он скрипел ступенями лестницы, спускаясь назад в гостиную с недостающей бумажкой, и опять громыхал своей нелепой кружкой, и пыхтел, усаживаясь в кресло, и ворчал, что вот оно как, вот теперь-то оно конечно, теперь-то он со всей душой, – всё это время я с неожиданной горечью думал, как жаль, что на самом деле ничего не было: ни североморской учебки, ни курсов радиотелеграфистов, ни работы наборщиком…

«Увы, увы!» – думал я.

Жальче всего мне было того чудного эпизода, когда Василий Степанович переживал, по его словам, самые счастливые минуты своей матросской службы. Крейсер «Александр Невский» шёл к Новой земле, эскортируя группировку подводных лодок, склянки по громкой связи отбивали положенное время, одна вахта кончалась, начиналась другая, всё двигалось своим чередом – и вдруг по той же громкой связи голос Левитана известил команду, что сегодня, двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года, в космос отправился первый землянин, советский человек – Юрий Алексеевич Гагарин!

В корабельной типографии печать набирали даже не на линотипе, а руками, по старинке: буковка к буковке, пробел после запятой – дело кропотливое и вдумчивое.

Чувство охватило его с такой силой, что Василий Степанович без раздумий отшвырнул свинцовую тяжесть вёрстки, брызнувшую фейерверком литер, и вылетел на палубу.

Ему хотелось бежать, вопить от ликования!.. – и вопить он мог, но куда бежать, если кругом Ледовитый океан?.. Хорошо ещё, что там, на палубе, он встретил других таких же ошалелых, так же вылетевших из недр корабля с вытаращенными глазами, – и они там орали хором, деля друг с другом свой восторг!..

Такая чудная история – но на самом деле её не было.

И не читал, значит, Кондрашов со сцены Североморского дома офицеров стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», – и хоть был у него при себе лоскут газеты с печатным текстом, чтобы доказать, что он, произнося эти дерзости, вовсе не своевольничает, это уже напечатано! – а всё равно закончить не дали, освистали и вытолкали со сцены…

Ничего этого не было – не было, и всё тут.

Но ведь всё-таки прозвучало, и прозвучало так живо и увлекательно, что не могло остаться даже крупицы сомнений: было! конечно же было!

Просто было, согласно справке Кишинёвской фабрики керамических изделий, не с Василием Степановичем, а с кем-то другим, – и он пересказывал мне то, что когда-то с чужих слов запало в его пусть избирательную, но цепкую память.

<p>Никанор</p>

Мне, вообще-то, пофиг. Бахолдина сама начинает. Надо говорить правду, важно говорить правду, нет ничего важнее правды. Правда – главное наше достояние.

А сама хоть на миллиметр правды увидит, вся винтом идёт.

Никаноров, да как тебе не стыдно. Саша, да разве так можно.

Мне-то пофиг, только уши ноют. Если б не уши, тогда бы вообще по барабану.

А так-то, конечно, пофиг. И всем пофиг. Я-то просто ляпнул, когда до белого каления довела. Все кругом такие спокойные: хрен качнёшь, как ни пляши, никто рта не откроет, клещами не вытянешь. Гы-гы да гы-гы, а чтобы толком сказать, так это лучше не здесь. И правда, на фиг нужно с Бахолдиной вязаться, потом не расхлебаешь, скоро ведь экзамены. Понятно, что дрочилкам, вообще-то, пофиг, кто там что знает, с каким багажом знаний явился, им ведомости заполнить получше, чтобы потом по голове не настучали, вот и вся докука. Но если кто особо умный, можно и вздрючить, на это ведь тоже какой-то процент полагается. Так что никто ни гугу, а про себя-то все одинаково думают, всем пофиг.

Вообще-то, Бахолдиной и самой пофиг, просто вид делает. Типа мне не пофиг, а потому и тебе не должно быть пофиг. А если будет так, что мне одной не пофиг, а тебе пофиг и всем другим пофиг, тогда вся движуха встанет.

Но движуха не потому, что кому-то не пофиг. Тому, кто за движуху отвечает, тоже пофиг, есть движуха или нет. Если движуха встанет, он в обморок от ужаса не упадёт. И ласты от огорчения не склеит. Ему вся эта движуха совершенно пофиг. Просто если движухи не будет, он от начальника получит по голове, а это ему уже совершенно не пофиг. Вот почему ему движуха нужна – чтобы по башке не били. А не потому, что он без неё жить не может… Но конечно, делает вид, что не пофиг, а то типа западло, если внаглую придуриваться.

Начальнику тоже пофиг, естественно. Ему тоже до движухи никакого дела. Но у него свой начальник, который может по башке дать. А у того свой. И у каждого голова. Вот они и наяривают – нам не пофиг типа, нам типа не пофиг!

А вообще-то, всем по барабану, всем фиолетово, всем всё пофиг.