Читаем Облака перемен полностью

А Лида Гордеева приехала заведовать Алексеевским ФАПом, то есть фельдшерско-акушерским пунктом.

Лиду направили сюда сразу по окончании Сорокского медучилища. Несмотря на свою ярко проявлявшуюся во внешности молодость и объяснимое отсутствие опыта, она справлялась со службой. Врач из Унген наезжал не чаще раза в месяц: задним числом одобрить совершённые действия консультативного характера (но в некоторых случаях и родовспомогательного, и хирургического) и прояснить вопросы на будущее.

Стали заглядывать к ней два молодых человека.

Визит по-боевому настроенного Степана производил на Лиду большее впечатление, чем появление умного школьного учителя Кузовченко: Степан частенько изловчался, чтоб подбросили на председательском газике, а Кузовченко притопывал на своих двоих.

Когда умный учитель Кузовченко осознал, сколь малы его шансы на взаимность, то в отчаянии перестал пользоваться даже пешим, единственно доступным ему способом передвижения.

А Стёпа и Лида той же осенью сыграли свадьбу.

– Ну и вот, – спешил Василий Степанович закончить с очевидно неинтересной частью пока ещё устных воспоминаний. – Потом они переехали в Унгены. А потом я родился и поступил во ВГИК.

* * *

Если бы начало нашего романа было пронизано надеждой – гибельной, но захватывающей и пусть неясной, но ошеломительной в своей безграничности; или радостью, сжигающей влюблённого без изъятий – подобно ядерной вспышке, что испепеляет плоть, оставляя лишь тень былого существа; или нестерпимым ужасом счастья, память о котором остаётся в душе навеки подобно этой мёртвой тени, – тогда даже подумать страшно, сколь трагично могли бы сложиться наши отношения.

Но на такое способны далеко не все: одни вовсе не представляют, что с ними могло бы произойти нечто хотя бы отдалённо похожее, другие догадываются, но не смеют переступить черту и только вчуже вздыхают о несбывшемся.

И действительно, в большинстве случаев такие начала если и не кончаются смертельной катастрофой, то оставляют по себе непоправимые душевные увечья. Поэтому тот, кому посчастливилось их пережить (слово «пережить» здесь следует понимать в смысле продлить своё тусклое существование, а не погибнуть вместе с ними), даже не надеется на повторение. Или, точнее, надеется, что такового с ним не случится.

Так или иначе, следует признать, что пламя нашей любви по-настоящему не разгорелось.

Возможно, мы сами виноваты; виноват кто-нибудь из нас; не исключено, что сам я и виноват.

Когда всё начало рушиться, Лилиана говорила, что это именно так, виноват я. Ты, ты виноват, говорила она; ты сам виноват.

Потому что с первого дня она ждала, что я скажу какие-то важные, воистину судьбоносные слова: они позволили бы ей окончательно увериться в настоящем, начать всерьёз надеяться на будущее и в целом посчитать свою жизнь состоявшейся.

В каком смысле состоявшейся? – как минимум в том, что больше её не одолевали бы сомнения, будет ли у её детей постоянный и любящий отец.

Что же касается того, зачем ей дети, хорошо ли она обдумала это своё ещё не реализовавшееся решение, собирается ли как следует его обдумать, перед тем как принять к исполнению, то все эти вопросы совершенно излишни. Это вопросы праздные, какие задают и обсуждают, исключительно чтобы почесать языком, а рожать она будет, несмотря ни на что, вопреки всему или благодаря чему угодно, уж как получится, это тоже не имеет значения.

При этом она втайне надеялась, что её ожидания сбудутся именно со мной. Поэтому, если бы я вовремя произнёс эти по-настоящему серьёзные слова, она, со своей стороны, сделала бы всё, чтобы им воплотиться.

Да, именно так, она сделала бы всё, что можно вообразить, ответила бы на любое, даже самое фантастичное требование жизни. Её счастье, как часть нашего общего, было бы уже совершено и совершенно, и, если бы это потребовалось для его сохранения, она бы пошла мыть подъезды или торговать селёдкой.

Но ведь я не сказал этих важных слов, так на что мне теперь рассчитывать…

Может, и так. Хотя не уверен, очень далеко не уверен. Представляется, что дело всё-таки не в словах. Стоило нам и дальше быть рядом, окончательно переплестись корнями, чтобы уже нельзя было разделить нас без серьёзных повреждений… Дальнейшее неизвестно в деталях, но в целом определено.

Мне подумалось именно о корнях; особого значения это не имеет, но всё-таки неверно подумалось – не корнями, нет. Корни глубоко в земле, корни не могут переплестись ни с чем новым, они давно переплелись с тем, что растёт рядом, а ни до чего стороннего им не дотянуться.

Так что не корни, а ветви. Ветви могут. Человек во многих отношениях похож на дерево, но главным образом тем, сколько отходит от его главного ствола представлений, расчётов, мечтаний, иллюзий да и просто забот, просто мыслей о насущном. Вот они-то и переплетаются, мало-помалу образуя такую чащобу, что по прошествии времени он и сам не в состоянии понять, что откуда растёт, что куда тянется, где чьи листья, где чья смола, что за соки текут в нём от корней к вершине.

Так я думал.

Но Лилиана говорила, что это я виноват.