– Ла Мотт? Ах да, автор «Мелюзины». Осенью семьдесят девятого года у нас в университете состоялась конференция отпетых феминисток, они грозились, что не покинут здание, пока я не включу в мой курс поэзии девятнадцатого века вместо «Королевских идиллий» или «Рагнарёка» эту самую «Мелюзину». Университетское начальство раскисло и согласилось. К счастью, свои права на «Мелюзину» заявил факультет исследований женской культуры – это нас освободило от всяких обязательств, и мы благополучно восстановили «Рагнарёк». Вот и вся связь. Больше ничего не припомню.

– А мне казалось, всплыли какие-то письма…

– Сомневаюсь. Первый раз слышу. Хотя я знаю о Кристабель Ла Мотт что-то ещё! Вертится в голове… Нет, не могу вспомнить.

– Роланд Митчелл сделал некую находку.

Собрайл остановился на тротуаре Грик-стрит так внезапно, что двое китайцев, шедших следом, чуть не уткнулись ему в спину.

– Находку? Какую находку?

– Я сам точно не знаю. Пока не знаю. Но, судя по поведению Роланда, это находка большой важности.

– Аспидс в курсе?

– Кажется, нет.

– Доктор Вулфф, вы меня заинтриговали.

– К этому я и стремился, уважаемый профессор.

– Позвольте пригласить вас на чашечку кофе, вон в то заведение.

Глава 18

Мод сидела в Информационном центре факультета исследований женской культуры на яблочно-зелёном стуле за апельсиново-оранжевым столом. Перед ней был архивный ящик – в его папках хранилось то немногое, чем располагали современные исследователи по вопросу самоубийства Бланш Перстчетт. Статья газетного репортёра, протоколы следствия, копия предсмертной записки, обнаруженной на столе дома «Вифания» по улице Горы Араратской (записка, отметил старинный следователь, была придавлена увесистым округлым гранитным камнем). Несколько писем к прежней воспитаннице, дочери члена парламента, – про него известно, что он, как политик, довольно сочувственно относился к борьбе женщин за свои права. Мод снова и снова перечитывала все эти скудные свидетельства, надеясь отыскать хоть какую-то подсказку к мучившей её загадке: где была и что делала Кристабель Ла Мотт во время между путешествием в Йоркшир и следствием по делу о смерти Бланш. Как жаль, что Бланш ничего не оставила, кроме вот этой записки…