Читаем Об истерии полностью

В данном случае тотчас же после разрыва гранаты наступает переключение душевной ситуации. И притом в виде толчка, мгновенно и рефлекторно, на место действительности и причинности появляются, как во сне, желания и воспоминания. На место орудийного огня становится музыка, на место военной службы – отец. Из этих двух тотчас же включенных лейтмотивов с легкостью и естественностью развивается театральное представление всего дальнейшего сумеречного состояния. Вместо угрожающего настоящего момента выдвигается сцена недавней юности, которая, будучи построена по схожему ходу переживания, переводится, однако, постепенно в нечто безвредное, невинное. И в сцене юности есть угрожающая беспокойная ситуация: и там мешающий шум, и там авторитетная власть, постоянно тяготеющая над мальчиком. Следовательно, там ситуация, которая позволяет ему выразить свое боязливое возбуждение адэкватным образом и вместе с тем лишить его всей трагической остроты, всего говорящего о смертельной опасности; позволяет превратить все в детскую игру. От всех подробностей и возражений, которые могли бы его вывести из его утешительной иллюзии, он защищается весьма успешно каждый раз посредством вспомогательных конструкций, импровизируемых очень быстро. Карточка раненого превращается с поразительной естественностью в членскую карточку потребительского общества, серое военное обмундирование в новый серый летний костюм, и даже роковое слово «война» получает безобидное значение, как имя господина, живущего на Pelersstrasse. Таким – то образом и работает вытеснение постоянно и с твердой энергией; реальность оно частью загораживает, игнорирует, частью же весьма ловко ее перетолковывает для того, чтобы предохранить от всех покушений счастливый гипоноический островок в сознании.

Отцу в этом сумеречном состоянии принадлежит явно двойственная «амбивалентная» роль. С одной стороны, это сравнительно невинная замещающая фигура, ставшая на место давящего военного авторитета («а то отец будет браниться»), с другой же стороны, он, как у ребенка, является верным последним прибежищем, берущим боязливого беглеца под свою могущественную защиту (поэтому тотчас же вслед за испугом от разорвавшегося снаряда инстинктивно повторяется крик: – «теперь я пойду к моему отцу»).

Эта регрессия в детство образует, как известно, в форме пуэрилизма одно из излюбленных направлений для истерических сумеречных состояний,. притом часто происходит это не в виде законченной сцены, подобной только – что описанной, но в форме общего, ребячески преувеличенного подражания духовному поведению маленького ребенка. «Пациент называет себя Гэнсхен, говорит в неопределенном наклонении или не говорит вовсе, деньги считает беспомощным образом по числу отдельных монет, рисует детские фигурки, играет целыми днями, как маленький ребенок, дает себя отвлечь любой мелочью, ищет свою мать»… (Bleuler). Пуэрилизм этот, помимо намерения притвориться, направленного во вне, имеет и интрапсихически тот смысл, что неприятная действительная обстановка подвергается энергическому вытеснению, а на ее место ставится более желанная ситуация. Как раз отсутствие ответственности и защищенность и являются теми моментами в душевном положении ребенка, которые делают привлекательным спасение в иллюзии для людей, которые не разбираются в своем жизненном положении и не владеют им. Ребенок может играть, смеяться, а разрешение трудных ситуаций он может предоставить другим. Эта маска подходит, следовательно, в особенности для истериков, которые стараются бежать окольными путями от решительной встречи с жизнью. Кроме того, эту детскую направленность не надо создавать путем свободного творчества; она может, подобно отшлифовавшемуся рефлексу, пустить в дело ассоциативные проторенные пути из собственного детства. И здесь, как и обычно, истерия строит из уже наличных зачатков.