Читаем Об истерии полностью

В полутьме, окруженный различными фантасти­ческими приборами, лежит старый истерик в моем вра­чебном кабинете на лечебном столе, это бывший весто­вой с хорошими манерами и открытым честным лицом; он явился позавчера. А именно: он притащился неопи­суемо причудливой походкой, вися на двух костылях, дрожащий, с несгибающимися перекрещенными ногами. Он охотно хотел бы вылечиться, просил об этом и относился к этому вполне серьезно. В то время, как чело­век этот лежит на столе, а я беру в руку безболезнен­ный электрод – только – что еще говорил он со мной вполне спокойно и дружелюбно – происходит что–то непонятное. На моих глазах он преображается внезапно так, как если бы в неслышно работающей машине на­жали рычаг, и неожиданно заработали с грохотом вер­тящиеся колеса. Застывший взгляд, искаженное лицо, мускулы напряглись, как веревка; он стремится прочь, оказывает всему сопротивление, скрючился над чем – то невидимым, что у него хотят отнять. К нему обращаются дружелюбно со словами успокоения – резуль­тат таков, как – будто обращаются к шумящему мельнич­ному колесу. И, наряду со слепым сопротивлением и натиском, начинается тотчас же новый завод: дрожание, пыхтение, подергивание, зубы стучат, волосы подымаются дыбом, пот выступает на побледневшем лице. Что еще проникает сквозь эту сумятицу, – это короткие, резкие окрики, крепкое схватывание, внезап­ная сильная боль. Под влиянием этих раздражений наступает в виде неожиданного толчка второе превращение. От этого получается почти физическое чувство: как – будто встал на место вывихнутый сустав. Внезапно воля действует гладко и ровно, и мышцы успокоенные следуют ее побуждениям.

Вся сцена представляет нечто до того вполне типи­ческое для всякого, кто был раньше военным терапев­том, что даже при одном воспоминании о ней он начи­нает испытывать скуку. Каким образом могут нам наскучить настолько поразительные вещи? «Внушение» – говорит военный терапевт – «истерически – измененное состояние сознания».

И заклейменное этими двумя старыми клеймами все это отбрасывается, как что – то ненужное. Но разве, в са­мом деле, сделано какое – либо серьезное наблюдение или сказано что-нибудь этим туманным заключением: «измененное состояние сознания». Как – будто бы не вся­кое сознание изменилось бы, сузилось и затуманилось под влиянием драматических напряжений и аффектов. Конечно, ухватимся лучше за то, что сам пациент нам подставляет в каждой мышце своего тела, в каждом волокне своего напряженного лица, о чем он громко кричит нам: он не хочет. «Скверный парень!» – при­бавляет тотчас же военный терапевт. Но оставим мо­раль в покое. А если нам всетаки хочется прилепить к нему уже принятое суждение, то вернемся сразу же к самому древнему и самому достойному: образ одер­жимого, в котором сидит его демон, который рвет его и дергает, бьется, вздымается и покидает его одним внезапным толчком, – этот образ самый лучший; он плод наблюдения наивными глазами, но он вполне пра­вилен. Две воли, обитающие в одном теле, и претен­дующие обе на право распоряжения им: одна естествен­ная, но бессильная воля, отвечающая настоящей лич­ности одержимого и просящая терапевта о помощи в борьбе с другой волей, с «демоном», которая власт­вует над его телом из глубины его души. Это «комплекс», который из бессознательного распоряжается истери­ком, говорили мы на современном языке. Но по­скольку мы под бессознательным не представляем ни­чего, кроме туманного поля, и под комплексом персонифицированного маленького кобольда, чинящего безо­бразия, мы не далеко ушли от мифологии и от облеченного в телесную оболочку демона наивных воз­зрений.

Для нас не остается выбора: попробуем отрешиться от морали и от теологии; но отрешимся также на какие-нибудь полчаса и от Freud'a и Janet; представим себе, будто мы никогда еще не слышали ни одной тео­рии и ни одного слова об истерии и постараемся не представлять себе ничего, кроме самих фактов в их чистой эмпирии, ничего кроме виденного нами, слышан­ного и осязаемого. И если мы начнем строить так с самого низа, то мы сможем сказать следующее по поводу только – что описанного денщика.

В самом деле: у этого человека две воли. Одна – ищущая исцеления; ее намерения честны, и она существует на самом деле; но она поверхностна и бес­сильна. И вторая воля, противящаяся исцелению; она крайне сильна и упруга, и она властвует, как неогра­ниченный владыка, над двигательной сферой тела. Оба эти волевые направления резко друг от друга отгра­ничены и отделены. Возникают ограниченные во вре­мени душевные фазы, когда в предыдущую минуту он только – что еще хотел, а в следующую он решительно не хочет. От одного к другому не перекинуто даже маленького мостика. И тот же контраст, который про­является в последовательном чередовании сцен лечения, существует одновременно в картине симптомов до лечения. Лицо и честный тон голоса говорили языком воли, которую изобличали во лжи забавные искривле­ния ног.