Сейчас мы с сыном переживаем очередной критический возраст: ему почти тринадцать лет, он становится юношей, не переставая еще оставаться ребенком. С ним все сложнее и сложнее общаться. Не потому, что он становится непослушен, нет. Он становится эмоционально неустойчивым и поэтому особенно ранимым. И порою не знаешь, как подступиться к нему и какие слова найти, чтобы достучаться до него, до его души, до сознания, при этом не обидев и не оттолкнув. Однако, несмотря на просыпающийся так называемый «юношеский нигилизм», и здесь нам обоим помогает церковное общение, поскольку именно Церковь заняла в нашей жизни главенствующее положение. Слава Богу за всю Его милость к нам.

ОТ НУЛЯ ДО ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ

Первостепенной задачей, которую я поставила перед нами на первом году жизни,— это здоровье ребенка. Именно на первом году жизни закладывается фундамент здоровья на многие годы. Не допустить того, чтобы он болел, закалить, дать полноценное питание — это первое, к чему я стремилась. Но не менее важным считала поддерживать постоянный контакт с ребенком. Чаще брать на руки, не оставлять его одного играть в комнате, как можно дольше кормить грудью. Улыбаться ему, не взирая на настроение и самочувствие, разговаривать. Не дать ребенку чувствовать одиночество и страх от первых столкновений с неведомым и незнакомым ему миром. Учить играть в игрушки. Мы хорошо с ним справились с поставленными задачами. На первом году жизни мы не расставались ни на час и выросли, ничем не болея. К году Илья умел есть ложкой (правда, не совсем «по адресу»: кормил и уши, и глаза, но тем не менее знал, откуда брать и куда нести), пить из чашки, знал много игр и потешек («гули прилетели», «сорока-белобока», «ладушки», «колпачок», «прятушки» и др.), знал многих животных и подражал тому, как они кричат, умел развлечь себя игрушками. С ним было просто: нужно было только оставаться в поле его зрения или быть рядом, играть мог бесконечно, не канючил, не капризничал. Я в это время спокойно управлялась с домашними делами. Пеленок и штанишек он не пачкал едва не от рождения: мы с мамой приучили его делать все свои «делишки» почти по времени, и когда время подходило, просто освобождали его от одежки, и она оставалась сухой и чистой.

Говорить начал очень поздно, два года обходился тремя-четырьмя словами и набором разнообразных звуков. Когда ему исполнилось два года, он внезапно заговорил и сразу полноценными предложениями. С этого дня он стал говорить почти без умолку: «почемучкал», требовал, чтобы ему читали книжки и рассказывали сказки. Просил петь песни и читать стихи; сам обучался чрезвычайно легко, очень скоро выучил много песенок и стишков. Играя, сам с собою разговаривал или повторял какой-нибудь стишок. Особенно ему нравилось есенинское «Черемуха душистая», это стихотворение он мог повторять бесконечно.

Когда я услышала такую самозабвенную декламацию (а он получал явное удовольствие от повторения вслух «Черемухи»), то призадумалась: а сын мой, вероятнее всего, «тонкокож» и раним, если ему с раннего детства нравится есенинская лирика. Провела эксперимент, разучили несколько стихов: обычных, веселых и «Белая береза под моим окном». Стал декламировать «Березу». До самозабвения. Такая же история повторилась и с песнями. Я обратила внимание на то, что ему нравятся протяжные, напевные мелодии: с удовольствием слушал «Степь да степь кругом», «Ой, да ты калинушка», различные романсы. Я поняла, что наши отношения с сыном переходят на новую удивительную ступень: он взрослеет и как-то осознает себя. Растерянности не было. Была огромная радость: мой мальчик растет и развивается, а я умею, пока еще, разбираться в том, что ему близко и понятно. Более того, мы, по своему душевному настрою, оказались с ним несколько похожи.