Читаем О власти полностью

808. Хотите знать удивительное доказательство тому, сколь велика преображающая, трансфигуративная сила опьяненности? «Любовь» – вот это доказательство: то, что называется любовью на всех языках и всех немотствованиях мира. Опьянение столь лихим образом управляется здесь с реальностью, что в сознании любящего сама причина опьяненности растворяется, а вместо нее, кажется, обретается нечто иное – некая дрожь и мерцание всех волшебных зеркал Цирцеи… Тут неважно, человек ли, зверь ли, а уж – ум, доброта, порядочность – и подавно… Ежели ты тонкий человек, тебя дурачат тонко, ежели грубиян – грубо: но любовь, даже любовь к Богу, даже святая любовь «спасенных душ», в корнях своих всегда одно и то же: это жар, имеющий тягу к трансфигурации, это дурман, от которого нам так сладко обманываться. И всякий раз так хорошо лгать, когда любишь, лгать себе и лгать другому: ты сам кажешься себе преображенным, сильнее, богаче, совершеннее, ты и есть совершеннее… Перед нами здесь искусство как органическая функция, вложенная в самый ангельский инстинкт жизни; оно здесь перед нами как величайший стимулятор жизни, – искусство, проявляющееся в том, чтобы лгать, да еще и с утонченной целесообразностью… Но мы бы ошиблись, если бы остановились только на одной этой способности искусства лгать: оно не ограничивается пустыми имажинациями, оно смещает данности. И не то чтобы оно изменяло наши ощущения этих данностей, нет – любящий и вправду становится другим человеком, он сильнее. У животных это состояние вызывает к жизни новые вещества, пигменты, цвета и формы, но прежде всего новые движения, новые ритмы, новые звуки, зазывы и обольщения. И у человека это не иначе. Весь его арсенал богат, как никогда, он мощнее, целостнее, чем у нелюбящего. Любящий становится мотом – он для этого достаточно богат. Он теперь рискует, становится авантюристом, он великодушен и наивен, как полный осел; он снова верует в бога, он верит в добродетель, потому что он верит в любовь; с другой же стороны, у этого идиота и вправду вырастают крылья счастья, появляются новые способности, и даже искусство отворяет ему свои двери. Вычтите из лирики в слове и в звуке все побуждения этого неосязаемого жара – много ли останется от лирики и музыки? Разве что l’art pour l’art[202]: виртуозное кваканье никчемных лягушек, прозябающих в своем болоте… А вот все остальное создала любовь…

809. Всякое искусство действует как побуждение на мускулы и чувства, которые у наивного, предрасположенного к искусству человека активны изначально: оно обращается всегда только к художникам, – оно обращается к этому виду тончайшей возбудимости тела. Понятие «дилетант» – ошибочно. Тому, кто хорошо слышит, глухой не товарищ.

Всякое искусство действует тонически, приумножает силы, разжигает желание (то есть чувство силы), возбуждает все тончайшие воспоминания экстаза, – есть своя память, погружающаяся в такие состояния и потом возвращающая нас в этот далекий мир мимолетных ощущений.

Безобразное, то есть противоположность искусству, то, что искусством исключается, то, чему искусство говорит «нет» – всякий раз, едва только самыми отдаленными признаками даст о себе знать нисхождение, оскудение жизни, разложение ее, – эстетический человек реагирует на это своим «нет». Безобразное воздействует депрессивно: это есть выражение депрессии. Оно забирает силы, обедняет, давит… Безобразное побуждает безобразное же; можно на собственной фантазии испытать, сколь существенно скверное самочувствие усиливает способности нашей фантазии по части безобразного. Меняется наш выбор – дел, интересов, вопросов: да и в сфере мышления есть наиболее родственное ему состояние – тяжесть мысли, тупость… Механически оно выражается в отсутствии прямой осанки: безобразное хромает, безобразное спотыкается: – прямая противоположность божественной легкости и ловкости танцующего…

Эстетическое состояние отличается изобилием средств сообщения, но одновременно и крайней восприимчивостью к внешним раздражителям и знакам. Это высшая точка сообщительности и соотносимости между живыми существами, – это исток языков. Языки имеют в нем свое горнило: языки звуков точно так же, как языки жестов и взглядов. Всякий феномен полнее в своих началах: наши нынешние окультуренные способности субстрагированы от куда более полных. Однако и сегодня еще человек слышит мускулами, даже читает мускулами.