Читаем О нас троих полностью

Когда в октябре фильм вышел в итальянский прокат, я не пошел на премьеру, потому что в газетных анонсах значилось: «На показе будет присутствовать режиссер», а режиссер не подавал признаков жизни и меня пригласить не потрудился. Я знал, что с ним происходит в подобных случаях: чем дольше мы не виделись, тем сильнее он замыкался в себе и словно цепенел, не в силах преодолеть чувство вины за разлад в отношениях и сделать хотя бы крохотный шажок к примирению. В рецензиях, появившихся на следующий день после премьеры, писали примерно то же, что и после показа на Каннском фестивале: что творческие притязания Марко граничат с наглостью, что язык его образов великолепен, но излишне прихотлив и отдает самолюбованием, что французская актриса хороша, но в ней нет и тени энергии и темперамента Мизии Мистрани из первого фильма. С последним утверждением я полностью согласился, когда все-таки посмотрел фильм; мне настолько не хватало Мизии в каждом кадре, что я вообще потерял интерес к действию и сидел, рассеянно следя за тонкой игрой диалогов, освещения и ракурсов, не в силах разобраться в абстрактном хитросплетении сюжетных линий.

Однажды вечером, в конце октября, я встретился с Сеттимио, он пригласил меня в дорогой ресторан в центре города. Он окончательно вжился в образ кинопродюсера: разодетый, напомаженный, завравшийся, притворно бескорыстный, притворно преданный благим целям. Рассказывал, сколько организационных и дипломатических усилий он приложил, чтобы спасти фильм Марко и избежать конфликта с продюсерами, съемочной группой и актерами после того, как с Марко стало вообще невозможно иметь дело. Рассказывал, что Марко был по-прежнему одержим Мизией, хоть и утверждал, что ему на нее наплевать, рассказывал, как сделал все возможное, чтобы не дать Марко поехать на ее поиски и снова загубить фильм, на сей раз навсегда.

Послушать его, так казалось, что он рыцарь кинематографии: восседает в помпезном ресторане, жует турнедо Россини[29] и зондирует взглядом соседние столики, высматривая женщин помоложе.

Он говорил, сколько ему пришлось настаивать, упрашивать, подстраивать всякие совпадения, чтобы Марко наконец забыл Мизию и заинтересовался новой главной героиней, француженкой, но как в итоге все вышло замечательно, настолько, что в середине съемок у них начался роман, а после монтажа они уехали к ней в Париж, где, между прочим, фильмы Марко ценят гораздо больше, чем в Италии.

— Подумать только, — говорил он, — сначала такая трагедия была, что надо менять актрису. А вышло — так пальчики оближешь, куда ни кинь. И французский рынок перед нами открылся, и Марко вылез из своих гребаных наваждений. А французский рынок — это сила, нашему сто очков вперед даст. Теперь все проекты, что у нас в портфеле — только совместное производство. Я тоже себе дом в Париже подыскиваю.

Я спросил, нет ли каких-нибудь новостей о Мизии, и он рассказал, что пару месяцев назад встретил ее в Апуанских Альпах, в доме одного художника, где, кроме нее, жила еще тьма народу. Он туда приехал в поисках места для рекламы и знать не знал, что Мизия где-то рядом. Он описал общую атмосферу дома, но у меня пропало всякое желание его слушать, я больше не мог видеть его хитро подмигивающие, масляно блестящие глазки.

— Но она была в порядке? — спросил я.

— А я знаю? — ответил Сеттимио. — Ты бы видел, какой там дурдом. Сборище полоумных оборванцев, мать твою. По ней, так в самый раз. Мизия там самая придурочная, с этим своим пузом, вся в лохмотьях, такие бы даже батрак-южанин, подыхающий с голоду, не надел. Какие-то штаны, драные на коленках, черт-те что.

— С каким пузом? — У меня бешено забилось сердце.

— С каким, с каким, беременна она, вот с каким, — сказал Сеттимио, показав обеими руками большой живот. — Откопала себе где-то какого-то гребаного немца-хиппи, от него и залетела. Такой, знаешь, из новых бедных: ближе к природе, все дела, и грязные как свиньи. Живут у богатенького художника из Цюриха, он их приютил и строит из себя жертву, но, в общем-то, рад обзавестись эдакой свитой.

— Но она, она как? — В горле у меня стоял ком, я залпом выпил полстакана минеральной воды. — Изменилась? Она тебе показалась странной?