Читаем О нас троих полностью

Казалось, его это даже забавляет, по крайней мере отчасти; он чувствовал себя достаточно быстрым, проницательным и уверенным в своих силах, чтобы пройти через любое сборище и не дать себя растерзать, покалечить, заразить, увлечь, сбить с толку. К тому же, когда подавить омерзение было слишком трудно, роль фильтра и амортизатора брал на себя Сеттимио Арки. Марко назначил его исполнительным продюсером своего нового фильма, хотя Арки и был ему не слишком приятен, и он вообще ни во что его не ставил, но это давало ему ощущение, что он идет на войну со своей, пусть и маленькой, армией, и что будущее у него под контролем. Я слушал, как он говорит, наблюдал за его жестами и думал, что хотел бы так же стремительно мчаться по жизни и что не раздумывая поменялся бы с ним судьбой. Впрочем, сейчас моя жизнь сильно улучшилась: если раньше в ней были одни слова, несбыточные мечты и неудачи во всем, но с появлением Мизии Мистрани все изменилось и очень быстро.

— Как дела у Мизии? — спросил Марко самым непринужденным тоном, хотя с той ночи после свадьбы мы ни разу о ней не говорили.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Уже несколько месяцев с ней не общался.

— А когда ты в последний раз с ней общался, как были дела? — спросил Марко прячась за нетерпеливым взглядом.

— Хорошо, — сказал я. — Была вся в сборах и хлопотах. — Я вспомнил ее звонок, и тот восторженный практицизм, какой звучал в ее голосе, и то чувство непреодолимого расстояния между нами, какое тогда испытал.

Марко кивнул с тем же наигранным равнодушием и сказал:

— А то я думал предложить ей главную роль в моем новом фильме.

— Серьезно? — сказал я, подумав о том, что Мизия так и не забрала у Сеттимио свою премию из Лавено и отказалась от других, присужденных во Франции и Канаде, что она упорно избегала журналистов, желавших взять у нее интервью, и всех режиссеров и продюсеров, предлагавших ей новые роли. Дома у меня лежала папка с вырезками из статей, посвященных Мизии; ее фотографий ни у кого не было, поэтому в газетах печатали только кадры из фильма. Она превратилась в легенду для киноманов, любителей новых веяний и просто читателей журналов, публиковавших черно-белые кадры той единственной сцены, где она с такой естественностью разделась, но эта история ее совершенно не волновала; стоило мне о ней упомянуть, как она тотчас же переводила разговор на другое.

Марко выстукивал указательными пальцами по краю стола какой-то свой, звучавший в нем быстрый ритм:

— Строит из себя живую загадку, да? Исчезла из этого мира и решила, что с ним покончено. По-твоему, это возможно?

— По-моему, возможно, — сказал я, раздраженный тем нетерпеливым, рассудочным тоном, каким он говорил о Мизии: ведь это по его вине Мизия решила все бросить. — Не думаю, что ей бы понравился тот зоопарк, который тебя так забавляет.

— Нисколько он меня не забавляет, — возразил Марко. — Но что поделать, если мы живем в такой стране. В нашей больной, прогнившей до основания стране. Можно сколько угодно делать вид, что мы ни при чем, мы все равно сидим по уши в этой помойке.

— А ей неинтересно, — сказал я, словно был ее официальным представителем. — Когда мы познакомились, она и не думала становиться актрисой. Ее другое волновало, совсем другое. Реставрационная мастерская, еще масса разных вещей. В твоем фильме она снялась просто из любопытства.

— Это было не просто любопытство, — вдруг сказал Марко с такой горячностью, что на какой-то миг с него слетело все его деланное безразличие.

Я прекрасно понимал, что дело не только в любопытстве: Мизия снималась ради Марко, ради всего, что он для нее значил, ради страсти и неодолимого влечения, сблизившего их с первой же встречи, хоть я тогда и не желал себе в этом признаться; но я и сейчас не мог об этом думать, да и не хотел.

— В основном любопытство, — сказал я.

— Не представляю, каким бы был мой фильм без Мизии, — сказал Марко, — но уж точно не таким, как сейчас. Наверно, был бы очередной дрянной фильм, сухой, холодный, рассудочный и безжизненный до ужаса.

Я прекрасно знал, что так оно и есть, и знал, что, если бы не Мизия, я сам сейчас не писал бы картины, которые даже кому-то нравятся, а подрабатывал учителем где-нибудь в средней школе на окраине.

— Ладно, и что дальше? — сказал я.

— Я должен ее увидеть, — произнес он. Все его крепостные стены рухнули в единый миг, во взгляде была тревога, голос звучал неуверенно.

— Позвони ей. — Я подумал, что сам уже несколько месяцев не могу это сделать; да и Мизия не давала о себе знать. Мысль, что ее голос вместо меня услышит Марко, обжигала каждый мой нерв, как пчелиный яд. — Я дам тебе ее телефон.

Марко покачал головой и сказал:

— Я не хочу говорить по телефону. Я хочу поговорить с ней лично.

— О фильме или о чем? — Меня снова обдало волной липких укоров совести, от которых сжималось сердце, и воспоминаний о той ночи на озере, когда я не сумел передать ему слова Мизии.

— Обо мне, — сказал Марко. Он распадался на глазах, будто гоночная машина, у которой кончилось масло как раз в тот момент, когда она разогналась до предельной скорости.