Читаем О нас троих полностью

Поэтому всю организацию мы с Сеттимио Арки взяли на себя: он сделал три афиши и сочинил страничку аннотации для прессы, я отстучал на бабушкиной машинке приглашения и адреса на конвертах. Мы разослали их во все газеты и всем знакомым, в том числе каким-то подозрительным дружкам Сеттимио и покупателям моих картин. Я слишком хорошо помнил, сколько сделала Мизия для моей выставки, но, конечно, даже не надеялся, что смогу хотя бы отдаленно сравниться с ней по количеству излучаемого оптимизма.

В четверг вечером Сеттимио Арки заехал за мной на старом «мерседесе», которым обзавелся при каких-то сомнительных обстоятельствах, и мы вместе поехали к Марко. Уламывать его мне пришлось целую вечность; пришлось кричать:

— Ты что, вообще не хочешь хоть раз увидеть свой же собственный фильм на настоящем экране? Тебе что, вообще не интересно?

Пока мы ждали у подъезда, Сеттимио был вне себя от нетерпения, обрушивал на меня пулеметные очереди своего хихиканья и подмигиваний, но стоило Марко наконец спуститься, как он сразу успокоился. У Марко всегда была способность без всяких усилий заражать окружающих своим душевным состоянием: одним взглядом останавливать легкую болтовню или поток шуток, одним жестом, или словом, или просто улыбкой оживлять самую тоскливую атмосферу. Но в тот вечер, когда показывали фильм, он всю дорогу молчал с таким видом, словно уступает силе обстоятельств или его везут на расстрел; даже Сеттимио догадался, что лучше помалкивать.

Кинотеатр его приятеля находился не совсем в центре, но и не то чтобы на дальней окраине; старинное здание в стиле модерн стояло на широком проспекте, по которому и днем, и ночью шел поток машин. Мы приехали меньше чем за полчаса до начала, а надо было еще проверить коробки с пленкой, и маску проектора, и все прочее; Марко сказал:

— Начинайте без меня. Я попозже подойду.

— Но это твой фильм, — сказал я. — Так нельзя.

— Почему? — сказал Марко, прищурившись. — Кто сказал, что так нельзя?

Но, наверно, на моем лице было написано такое отчаяние, что он все-таки вышел вместе с нами из машины, воровато озираясь, хотя ни перед кинотеатром, ни в холле никого не было, только висели безобразные афиши, на которых Сеттимио от руки написал: «Специальный Показ, Только Этим Вечером В Преддверии Мировой Премьеры „ПОХИТИТЕЛЬ СЕРДЕЦ“, Режиссер Марко Траверси»; рядом красовалась фотография Мизии — кадр из фильма, где она стоит обнаженная.

Увидев афиши, Марко рассвирепел:

— Какого черта?!

— Это кадр из фильма, — сказал Сеттимио с самым невинным видом. Марко схватил его за шиворот:

— Я тебе морду набью, подонок!

Я был взбешен не меньше, а может, и больше, но все-таки встал между ними и сказал:

— Спокойней, пожалуйста.

— Это кадр из фильма, — повторил Сеттимио.

— Мне без разницы, что это такое, — сказал Марко, не отпуская его. — Никто тебе не давал права делать из него эту похабень!

— Пожалуйста, — произнес я; мне наконец удалось оттащить его от Сеттимио. — Мы же здесь ради показа, черт возьми! Может, другого и не будет!

— Да плевал я на показ, — Марко весь трясся от ярости. — И я не собираюсь использовать Мизию, как приманку для зрителей, словно я низкий, грязный сутенер!

— Это кадр из фильма, — опять повторил Сеттимио, поняв, что за моей спиной Марко его не достанет.

— Запомни, ничтожество, фильм — это другое дело, — сказал Марко и опять попытался дотянуться до Сеттимио, но я перехватил его руку. — Знать больше не хочу этого подлого ублюдка!

— Слушайте, давайте сделаем так, — сказал я; надо было срочно спасать положение. Я сорвал фотографии Мизии со всех трех афиш и протянул Марко. Он стоял с фотографиями в руках и не знал, что с ними делать; наконец, порвал их на мелкие кусочки и засунул в карманы куртки, кусочки той обнаженной белокожей Мизии, какой мы оба запомнили ее в тот день на съемках.

Потом развернулся, чтобы уйти, но в этот самый момент прибыл директор кинотеатра и направился к нам со словами: «А, вот и наш творец!»

Провинившийся Сеттимио бросился представлять всех друг другу, последовали долгие рукопожатия, он улыбался не переставая, словно рекламный робот.

Директора звали Данило Даргопанно, у него было лошадиное лицо, очень узкое и длинное туловище и короткие ноги. Марко, казалось, вполне был способен вцепиться и в него, поэтому я на всякий случай потянул его за руку и сказал:

— Нам еще надо кое-что проверить в будке киномеханика, ты не забыл?

Все проверив, мы остались на балконе и стали смотреть вниз, в зал; Марко прятался за старой позолоченной колонной, остатком декора, сохранившимся еще с тех давних пор, когда здесь был театр. Внизу расстилалось море пустых кресел, среди которого в неловком молчании сидели человек пять-шесть; между тем до начала оставалось пять минут.

— Зря мы послушались Сеттимио, бредовая была идея, — сказал Марко. — Мало нам было забот, черт подери.

— Перестань, — возразил я. — Так его хоть кто-то увидит.