— Я сам во всем виноват. У меня не было никаких особых причин так убиваться. Вы, конечно, паршивцы, что ничего мне не сказали, но я мог бы и сам догадаться. У нас с Мизией ничего не было. Это все дурацкое недоразумение, ну и хватит, точка.

— Да нет, ты был прав, — возразил Марко. — Хреновый из меня друг.

— Ничего подобного, — сказал я, цепляясь за свое дутое благородство, чувствуя, что у меня опять перехватывает дыхание, а в горле стоит ком. — Ты нравишься ей, она тебе. Не будь я таким слепцом, я бы все понял в первую же минуту, как только вы друг друга увидели. — Я мог бы пойти дальше, сказать, что рад за них с Мизией и что они потрясающая пара, что я желаю им счастья, и что вместе они могут творить чудеса, и что наша дружба останется такой же, как раньше. Я и в самом деле так думал; и чем больше думал, тем больше убеждался, что только так можно выбраться из этого болота.

Но Марко, казалось, мои слова отнюдь не успокоили; на его искаженном лице читались упрямство и неутихающая боль.

— Во мне вдруг проснулся какой-то нелепый собственнический инстинкт, — сказал я. — Почувствовал себя тупицей, лентяем и еще не знаю кем. Но это моя проблема.

— Неправда, — сказал Марко, чуть заметно покачав головой.

— Я поступил бы точно так же, как ты, — сказал я. — Не задумался бы ни на секунду, это точно. Клянусь. И то, что я первым с ней познакомился, не имеет никакого значения. В таких делах это не работает.

Но Марко сказал:

— Так или иначе, между мной и Мизией все кончено.

И эта новость вдруг показалась мне настолько печальной и бессмысленной, что у меня подкосились ноги и я чуть не упал.

— Ты что, шутишь? — спросил я.

— Нет, — ответил Марко. — Я серьезно.

— Вы не имеете права. Это нелепо. Это смешно. — Я попытался сдвинуться, чтобы мы не стояли вот так, лицом к лицу, в разных концах комнаты, но даже это у меня не получилось.

— Тем не менее, это так. И хватит, точка, — сказал Марко. От его неподвижного взгляда, взгляда то ли мученика, то ли маньяка, мне становилось страшно.

— Пожалуйста, обойдемся без крайностей, — попросил я. — Мизия — удивительная девушка, и я счастлив, что вы вместе.

— Мы больше не вместе, — Марко говорил как самоубийца, который уже прошел точку невозврата. — И говорить тут больше не о чем.

— Когда это случилось? — спросил я с некоторым облегчением, впрочем, настолько слабым, что я почти и не почувствовал его среди обуревавших меня, разрушителя чужой любви, угрызений совести.

— Сегодня утром, — ответил Марко. Он повернулся к окну, в его движениях не было и следа былой пружинистой гибкости. — Давай больше не будем об этом, ладно?

Еще несколько минут мы стояли молча, стараясь не смотреть друг на друга, я злился, чувствовал себя виноватым, ощущал, как на меня давят атмосферный столб и тяжкая обязанность сохранять на лице какое-то выражение.

Потом Марко пошел к двери, сделав какой-то неопределенный жест рукой, словно боялся, что я его не выпущу и устрою допрос с пристрастием. Дверь после его прихода так и оставалась открытой; я смотрел, как он быстрыми шагами удаляется по галерее и спускается по лестнице.

22

Мизии нигде не было, совсем нигде. Мне она не перезвонила и вообще никак не дала о себе знать, а когда я начал более систематические поиски, то оказалось, что ее нет ни в реставрационной мастерской, ни во флорентийской квартире, ни в Милане. По какому бы номеру я ни звонил, мне всегда отвечали нервно и растерянно, мои вопросы возвращались ко мне, словно это я должен был давать объяснения. Флорентийские коллеги последний раз видели Мизию в четверг, еще до моей выставки, брат по-прежнему не имел от нее известий. Марко ночи напролет просиживал в монтажной, а днем спал, отключив телефон; когда я наконец смог ему дозвониться, он сказал, что с Мизией не разговаривал и разговаривать не хочет, и где ее носит, ему неизвестно. От его упрямства во мне проснулось еще более тревожное чувство, я представлял себе неполученные письма, непреодолимые расстояния.

Я пришел к дому, до двери которого так часто провожал ее и куда так ни разу и не зашел; дверь открыл ее брат, такой же худой, светловолосый и белокожий, как она, и глаза у него были такого же цвета, но взгляд совсем другой. Мы так часто говорили по телефону, что я думал, будто его знаю, но теперь, когда мы стояли лицом к лицу на пороге, он оказался куда более нервным, чем можно было судить по его чуть тягучему голосу, и куда менее самоуверенным.

Я сказал, что мне обязательно нужно знать, где его сестра. Он ответил, что ничем не может помочь и ему самому тоже нужно это знать. На ногах он стоял не слишком твердо и с трудом фокусировал взгляд: глаза его безостановочно бегали, губы то и дело растягивались в неестественной улыбке.

Но рассеянным он не был и понял, как меня тревожит исчезновение Мизии.

— Наверно, она поехала в Лондон, только не знаю куда и к кому, — сказал он.

— И никаких идей? — я смотрел на него и все яснее понимал, насколько отсутствие сестры выбило его из колеи.