Он попросил, чтобы мне показали первый смонтированный эпизод: на экране шла Мизия в контрастном освещении, вся как натянутая струна, настолько, что мне стало больно. И больно было представлять себе, как она сидит рядом с Марко тут, в этой тесной комнатушке; сознавать, что в нем и его фильме она принимала еще большее участие, чем во мне и моих картинах. Мне казалось, что между мною и ним не может быть никакого соперничества, что Марко в образе художника в тысячу раз убедительнее, чем я, и в тысячу раз интереснее. Я сидел за железной столешницей монтажного стола, напоминавшего допотопный станок, в табачном дыму и в скрещивающихся лучах напряженных взглядов Марко, Сеттимио и монтажера, и тоже пытался сосредоточиться на эпизоде, но не мог, я мог только думать о Мизии, ее улыбке в окне отъезжающего поезда.

Марко остановил пленку и включил свет.

— Отлично, отлично, — сказал Сеттимио, но Марко не обратил на него никакого внимания и повернулся ко мне:

— Ну, мы ведь только начали. Я еще толком не понял, как эта железяка работает. — Но было ясно, что он научится; он знал, чего хочет, и двигался вперед с уверенностью лозоходца, который чует воду там, где никто другой ее не найдет.

Потом мне показалось, что я ему только мешаю, и сказал:

— Мне пора домой.

— Да, пока смотреть тут особо не на что, — ответил Марко. Он проводил меня до двери, и я подумал, что наше общение стало до странного натянутым и неловким, а до съемок все было иначе; я пытался понять, пройдет это или нет, и почему так случилось. Но у самой двери, в холодном, мертвенном свете лампы, Марко вдруг стиснул мою руку и сказал:

— Ливио.

— Да, Марко? — сказал я.

— Я тебе хотел сказать… — он все так же сжимал мою руку.

— Что? — спросил я, уже заранее растроганный и расстроенный.

— Ничего, — ответил Марко. — Просто я рад, что ты зашел.

Он развернулся и пошел обратно, а я пулей выскочил на улицу.

В полночь я сидел за столом и рисовал под «On the Road Again»[19] из первого альбома группы Canned, Heal,[20] меня омывали волны гармоники, бас-гитары и нежного, как флейта, голоса, и тут позвонила Мизия. Этот поздний звонок показался мне чудом, нежданным знаком особой близости.

— Я тебя только что видел, — сказал я.

— Где? — удивилась она.

— У Марко. Он мне показал смонтированный кусочек фильма.

— И как тебе? — сказала она, голос ее чуть заметно дрогнул.

— Ты потрясающая, — сказал я. — Насчет фильма пока не знаю, я видел-то всего ничего.

— А Марко? — спросила Мизия.

— Весь в процессе, — сказал я. — По-моему, собирается монтировать сам. Учится у какого-то умельца.

— Вы поговорили? — сказала Мизия.

— Немножко, — сказал я. — Но он мне обрадовался. Ему было приятно.

Мизия ответила не сразу; словно вдруг устала следить за нитью разговора. Потом сказала:

— Знаешь, у меня идея. Мы сами устроим твою выставку.

— Как это? — удивился я.

— У тебя дома, — сказала она. — Развесим картины во внутреннем дворике, может, на галереях, в квартире. Если все продумать и выстроить, может получиться очень эффектно. Мы все сделаем сами, и не придется ничего просить у этих ублюдков-галеристов. Никаких подачек, и ждать не надо.

Я не был уверен, что она не шутит, но и не слишком удивился: она всегда уводила меня в странный мир, где не существовало строгих границ между вымыслом и реальностью.

18

Мизия, однако, не шутила, говоря, что мы сами должны устроить мою выставку, и не отказалась от своей идеи. Она пришла ко мне в субботу под вечер: на голове черный шерстяной беретик, щеки раскраснелись от холодного ветра — она приехала на мопеде брата. Мизия привезла рулетку, и мы измерили дворик, галереи, лестницы, мою квартиру-пенал, чтобы понять, сколько картин сможем развесить и где.

Потом мы устроились в баре напротив и занялись списком приглашенных.

— Не друзей, — повторяла Мизия. — Покупателей.

— А нельзя позвать и тех, и других? — сказал я, чувствуя, что после капуччино кровь в моих жилах побежала быстрее.

— Это сложно, — сказала Мизия. — Вспомни самых неприятных людей, каких только знаешь.

— Но таким людям не нравятся мои картины, — сказал я. — По крайней мере, я надеюсь.

— Картины никогда не покупают потому, что они нравятся, — сказала Мизия. — Ну, или почти никогда.

Я припомнил самых неприятных бывших одноклассников, приятелей приятелей и случайных знакомых и продиктовал Мизии их имена, она добавила их к списку, который уже начала составлять в своем блокноте в линейку, куда во время съемок фильма Марко записывала мысли, реплики, отдельные слова. Она усердно выводила фломастером округлые буквы, и в ее взгляде и позе не было ни тени рассеянности. При мысли, что Мизия, забыв обо всем, занимается мной, я боялся только одного — ее разочаровать, и из-за этого говорил и двигался все быстрее.

Вечером я продиктовал ей по телефону другие имена, не сразу пришедшие на ум, и еще те, что назвали мама и бабушка. Сама Мизия тоже кого-то вспомнила:

— Знаешь, Ливио, у нас получается довольно внушительный список.