Может показаться, что я ушел от темы. Между тем, свидетель Геркулес, речь о самой сущности вопроса. Если доказано, что сознание — ты, а твое государство — тело, то необходимость милосердия очевидна: думают, щадишь ближнего, на деле же — себя. Милость поэтому нужно оказывать и недостойным, подобно больным органам, и если без кровопускания не обойтись, то сдерживать <руку>, чтобы разрез не был шире положенного. Как сказано, милосердие свойственно всем, но более всех красит правителей. Их силой оно спасает большее, действует на обширнейшем пространстве. Жестокость частного лица наносит посторонним ничтожный вред. Свирепость же князей хуже войны. Притом что все добродетели гармонично связаны и нельзя одну считать достойнее другой, некоторым лицам какие-то подходят больше. Величие духа пристало каждому смертному, даже тому, ниже которого ничего уже нет: что, по правде, может быть грандиознее, отважнее, чем обломить острие тяжкой участи? Однако участь благосклонная дает этому величию больше простора, и на возвышенном месте судьи оно заметнее, чем внизу среди народа. В какой бы дом ни вошло милосердие — сделает его счастливее и спокойнее. В царском же будет тем примечательнее, что гостит реже. Как в самом деле необычно, когда тот, чей гнев не встречает препятствий, с чьим грозным приговором соглашаются сами гибнущие, он, кого не посмеют прервать, а если распалится страшнее, то и умолять о пощаде побоятся, ставит сам я себе заслон, дарит благой мир своей властью, думая о ней так: «Погубить человека, преступив закон, способен кто угодно, избавить от гибели — я, и никто другой!» Высшему счастью подобает высший дух: пусть пребудет на должной высоте, а лучше еще выше, иначе « само счастье сведет на землю. Признак же такого духа — безмятежность и спокойно-пренебрежительный взгляд вниз на все обиды и оскорбления. Только женщины безумствуют в ярости; только животные, причем неблагородные, кусают и давят сдавшихся. Слон или лев опрокинет — и уйдет, а зверь дурной породы все старается добить. Дикий, непреклонный гнев наименее приличен царю: как же пребудет над тем, с кем сравнился яростью? Но если дарует жизнь, оставит достоинство заслужившим казнь, то совершит посильное истинной власти. Ибо отнимают жизнь и у вышестоящего, но дарят всегда подчиненному. Спасать — монарший удел, исключительность которого яснее подданным, когда властелин равняется с богами, по чьему благому промыслу все мы, добрые и злые, появляемся на свет. Итак, усвоив обычай богов, государь с отрадой смотрит на полезных и добропорядочных граждан, других же оставляет для полноты счета: тех ценит, этих допускает.

<p>6</p>

Представь, какая в нашем Городе, где течет беспрерывно по широким проездам толпа, разбиваясь о преграды быстрыми водоворотами, где в трех театрах не хватает мест, где проедают урожаи всей земли, какая тут будет глушь и пустыня, если оставим лишь тех, кого отпустит суровый судья. Многих ли следователей не заподозрят в расследуемых ими преступлениях? Многие ли обвинители свободны от вины? Также не могу отделаться от мысли, что неохотнее прощают те, кому чаще стоило бы просить о прощении. Никто из нас не чист: один грешил тяжко, многие легко, те намеренно, других подтолкнул случай или сбила с пути чужая безнравственность. Порой мы не в силах твердо держаться блага и пятнаем себя против воли, стараясь противостоять. Причем мы не просто когда-то оступились, но будем оступаться до конца своих дней. И пусть даже кто-то так прекрасно очистил свою душу, что ее уже ничем не совратить, к целомудрию он пришел через грех.

<p>7</p>

Заговорив о богах, уместно дать государю правило самовоспитания: пусть будет для граждан таким, каким хочет видеть богов для себя. Хорошо ли, когда божества неумолимо строги к проступкам? Полезно ли, когда в своей враждебности доводят до погибели? Да и какой царь уцелеет? Чьих конечностей гадателям не придется собирать? Поскольку, однако, благосклонные боги не спешат жечь властителей молниями за их ошибки, поставленному над людьми надо властвовать мягко, представляя, каким ему больше нравится этот мир: светлое, чистое небо или гром, и сотрясение земли, и отовсюду блеск грозовых молний? А ведь усвоенное властью тихое благозаконие радует, как прозрачный день. Грозное царствие смутно, скрыто тьмой; среда бросающихся в слепом ужасе прочь от каждого шороха сам виновник этого смятения не безопасен от удара. Частным лицам простительно упорствовать, отплачивая за свои обиды: они доступны ущербу, причиной их досады может стать несправедливость; вдобавок они боятся презрения, им кажется слабостью не поквитаться с обидчиком. Царь же, свободный в своем воздаянии, воздержавшись от мести, имеет наградой долгую славу тишайшего. Низкому сословию позволительнее махать кулаками, кричать в судах, вступать в ссоры и попускать гневу. Удар равного выдержать нетрудно. Но монаршему величию возбраняются даже сердитый тон и несдержанность в словах.

<p>8</p>