Далее я тебя прошу и заклинаю не быть резкой и недоступной с друзьями. Ибо ты можешь себе представить, что все они не знают, как держать себя, — говорить ли в твоем присутствии о Друзе или нет. Поскольку забвение этого прекрасного юноши явилось бы обидой для него, а упоминание — огорчением для тебя. Когда мы собираемся вместе, мы прославляем его слова и деяния с изумлением, которое он заслужил; в твоем же присутствии соблюдаем относительно него глубокое молчание. Таким образом ты лишаешься величайшего удовольствия восхвалений твоему сыну, которые ты, без сомнения, хотела бы продлить на все времена, даже если бы тебе это стоило жизни. Поэтому допускай, даже вызывай разговоры о нем, не закрывай своих ушей для имени и памяти твоего сына и не считай это слишком тяжелым, следуя обычаям тех, которые в подобных случаях мирятся, как с частью горя, с необходимостью выслушивать утешения. Теперь твое внимание все обращено в одну сторону, и, забывая лучшее время, ты смотришь только туда, где хуже. Ты не думаешь о твоем общении и радостных встречах с твоим сыном, о его детском и нежном лепете, о его успехах в науках. Ты представляешь себе только настоящее положение вещей; на него нагромождаешь все, что можешь, как будто оно и так недостаточно ужасно. Не желай, молю, этой извращенной славы — слыть за несчастнейшую из смертных. И вместе с тем помни, что нет ничего великого в том, чтобы оставаться сильной при благоприятных обстоятельствах, когда жизнь протекает счастливо. Так, морское дело не представляет ничего трудного при спокойном море и благоприятном ветре; должно произойти что-нибудь неблагоприятное, для того чтобы проявилось мужество. Поэтому не позволяй себе падать. Нет, стой твердо, и, какая бы тяжесть ни упала на тебя сверху, неси ее, испугавшись разве только первого шума. Ничем иным нельзя так показать судьбе свое презрение, как равнодушием к ней». После этих слов он указывает ей на живого сына и оставшихся от погибшего внуков.

<p>6</p>

О тебе, Марция, велась тогда речь, и с тобою рядом сидел Арей; смени маску — и он будет утешать тебя. Не думай, что ты потеряла больше, чем любая другая мать: я тебя не ласкаю, не уменьшаю твоей беды. Если судьбу можно побороть слезами, дай нам к тебе присоединиться, пусть целый день проходит в стенаниях, пусть его дополняет бессонная ночь, пусть руки бьют исцарапанную грудь, пусть удары терпит даже и лик, пусть печаль выразится во всевозможных жестокостях, если она этим хоть чего-то достигнет. Но поскольку стонами и битьем себя в грудь нельзя вернуть усопших и никакие сетования и несчастный вид не могут изменить недвижной, навек твердо стоящей судьбы, поскольку смерть цепко держит то, что она захватила, — прекрати бесполезную скорбь. Мы должны совладать с собой, и никакая сила не должна тянуть нас за собой как попало. Позор кормчему, позволяющему волнам вырвать руль, оставляющему колеблющийся парус и отдающему судно в руки ветра и непогоды; достоин похвалы тот, кого во время кораблекрушения море погребает держащимся за руль и борющимся против волн.

<p>7</p>

«Но тоска по близким есть нечто вполне естественное». Кто станет отрицать это, пока она находится в границах? Ибо даже отсутствие, а не только потеря дорогих людей причиняет нам боль и сжимает самые мужественные сердца. Но воображение вносит в горе больше того, что вызывает природа. Посмотри, как сильна тоска о погибших у неразумных животных и как она коротка. Мы слышим лишь день-два мычание коровы, и не дольше продолжается беспокойный и бесцельный топот кобылицы. Дикий зверь, поискав следы детеныша, проблуждав по лесу, вернувшись много раз к разоренному логовищу, все же в короткое время усмиряет свое неистовство. Птицы с отчаянным криком окружают опустевшие гнезда; но, успокоившись в одно мгновенье, они возобновляют свои обычные полеты. Ни у одного из живых существ тоска о потерянных детенышах не сохраняется так долго, как у человека, привязывающегося к своему страданию и охваченного им все это время не постольку, поскольку чувствует, но — поскольку решил чувствовать. Чтобы убедиться, что вовсе не естественно предаваться печали, обрати внимание, что та же самая потеря тяжелее задевает женщин, чем мужчин, варваров — нежели людей спокойной и образованной нации, ученых — нежели неучей. Но то, что получает свою силу от природы, сохраняет ее единой для всех случаев. Значит, испытываемое различно не соответствует природе. Огонь одинаково сожжет людей всякого возраста, граждан всех городов, как мужчин, так и женщин. Железо на каждом теле сохранит свою способность резать. Почему? Потому что ему его силы даны от природы, которая не обращает внимания на лица. Бедность, скорбь, презрение испытывается одними людьми так, а другими иначе, смотря по их привычкам; и преждевременная боязнь вещей, которых нечего бояться, делает человека слабым и неспособным их переносить.

<p>8</p>