«И все же существенно, — скажешь ты, — ради чего ты выбираешь такую жизнь. Возможно, она тебе просто нравится и ты не думаешь найти в ней ничего, кроме неустанного созерцания без всякого результата: ведь это приятно и по-своему соблазнительно». На это возражение отвечу тебе следующее: «Точно так же существенно, с каким настроем ты проводишь жизнь в государственных делах и настолько ли погружен в суету повседневности, что не находишь возможности отвлечься от земного и обратить взор к божественному. Как в деловой жизни зазорно оставлять без внимания добродетели и не уделять времени умственным занятиям, но следует тесно переплетать их с практикой, не ограничиваясь голым ведением дел, так и праздная добродетель останется несовершенным благом и зачахнет в бездействии, если не покажет, чему научилась. Кто будет отрицать, что она должна проверять свои успехи на практике и не только мысленно определять, что следует делать, но подчас и прикладывать труд, собственноручно воплощая свои мысли? Так что же, если за мудрецом дело не стало, если отсутствует не деятель, но поле приложения деятельности, неужели запретишь ему пребывать наедине с собой? С каким духовным настроем мудрый уходит на покой? Он знает, что и на досуге сделает то, чем будет полезен потомкам. Ведь мы же сами уверяем, что и Зенон, и Хрисипп совершили больше, чем если бы командовали войсками, занимались политикой, издавали законы. Впрочем, они и написали самые лучшие законы, только не для одной страны, а для всего человечества. И как по-твоему, достойному человеку непозволительно наслаждаться таким досугом, который он использует, чтобы указать правила на все века, выступая не перед немногими, но перед людьми всех стран и поколений, нынешних и грядущих? Спрошу, наконец, согласно ли со своими предписаниями жили сами Клеанф, и Хрисипп, и Зенон?» Ты несомненно ответишь, что они вели именно такую жизнь, которую, по их словам, и надо было вести. Однако ни один из них не участвовал в управлении государством. «У них, — возразишь ты, — не было ни соответствующих жизненных условий, ни того общественного положения, какое обычно есть у людей, допускаемых к ведению государственных дел». И тем не менее они жили не праздной жизнью, ибо нашли возможность сделать так, чтобы их досуг принес людям больше пользы, чем беготня и пот других. А значит, они сделали немало, хотя и не были политическими деятелями.

<p>7</p>

Отметим также, что, пытаясь выяснить, какой род жизни наилучший, выбирают обычно из трех. Один — использовать время для удовольствий, другой — для наблюдения, и третий — для деятельности. Отбросив прения, отбросив ненависть, которая,, как мы установили, непримирима у людей, идущих разными путями в жизни, давай прежде всего уясним,что все они, хотя и под разными названиями, ведут к одному и тому же. Примат удовольствия не исключает созерцания; тот, кто предан созерцанию, не остается без удовольствия; жизнь, предназначенная деятельности, причастна также и созерцанию. «Очень большая разница, — возразишь ты, — является ли нечто целью или просто прилагается к другой цели». Конечно, разница велика, и все же друг без друга эти вещи не существуют: одному невозможно созерцать, не действуя, другому — действовать, не созерцая, и тот третий, о котором мы вместе условились думать неодобрительно, признает наилучшим не бездеятельное удовольствие, но то, которое находит для себя надежным на разумном основании. Следовательно, даже эта партия наслаждения занята деятельностью. Нельзя же ей считаться бездеятельной, если сам Эпикур говорит, что готов в определенных случаях отойти от удовольствия и даже предпочесть страдание, когда с удовольствием будет связано раскаяние или когда нужно выбрать меньшее страдание, чтобы избежать большего. Чего ради я это высказываю? С целью показать, что созерцательная жизнь угодна всем. Прочие стремятся к ней, для нас же созерцание — не порт приписки, но временная пристань.

<p>8</p>