Читаем О любви полностью

Лина переоделась, видно, собралась уходить. Не было блеклой голубой косынки, просторного хозяйского халатика. Густые клубы волос цвета тяжелого старого серебра вились вокруг головы, лицо было бледно, припудрено, губы тронуты темной помадой. И вся она, плотно схваченная тонким черным джемпером, черными брюками, черным велюровым пиджачком, в котором плечи ее казались надменными, строгими, хрупкими, была похожа на старинное украшение из благородного серебра в черном бархатном футляре.

– Ну, я пошла – сказала она.

Галина Николаевна всплеснула руками и воскликнула:

– Лина! Вы все-таки собрались? После всего! Вы с ума сошли, я не пущу вас!

Лина молча надевала сапоги – остроносые, на высоком каблуке, не торопясь заправляя в них брюки.

– Я... я вас любить не буду!.. – беспомощно, по-детски закончила Галина Николаевна. Лина усмехнулась невесело:

– Будете, тетя Галя. Куда вы денетесь...

Она подошла к Галине Николаевне – высокая, на каблуках, тонкая, положила обе руки на ее старческие плечи и негромко проговорила своим голосом чуть расстроенной виолончели:

– Уж небо осенью дышало, тетя Галя, уж меньше становился день... – и вдруг сказала длинную фразу на каком-то чужом языке...

– Это кошмар!.. Вы, конечно, останетесь там ночевать.

– Ну, я надеюсь, меня не выгонят.

– Возьмите на всякий случай деньги на такси. Вдруг придется возвращаться вечером одной.

– Вы полагаете, меня все-таки могут выгнать? – весело спросила она.

– Ох, Лина, Лина...

Лина надела пальто – тоже черное, обмотала шею черно-красным полосатым шарфом.

– Нюра! – сказала она из прихожей. – Прощайте. Спасибо вам.

– Мне-то за что? – откликнулась Нюра, немного оторопелая. – Вам дай бог...

Уже в дверях Лина неожиданно повернулась и сказала, придерживая дверь:

– Я вот думаю – а как она спину брила? А, Галина Николаевна? Вот где трагедия!..

– Идите наконец, ненормальная! – махнула рукой расстроенная Галина Николаевна.

Дверь захлопнулась. Слышно было, как на лестничной клетке простучали по кафельному полу Линины каблучки, и все стихло.

Галина Николаевна приплелась на кухню, села на табурет напротив Нюры, – та допивала чай – и тихо сказала себе:

– Хоть бы она десятку нашла в кармане... Ведь не заметит, такая рассеянная...

Нюра вздохнула, зачерпнула вишневое варенье и опустила ложку в чай. Она опять подумала о своей Вальке.

– Непутевая? – сочувственно спросила она Галину Николаевну, кивая на дверь.

– Кто? – Та смотрела на Нюру, не понимая.

– Ну... племяшка... или кто она вам?

– Нюра! – удивленно воскликнула Галина Николаевна. – Вы что? Это же Лина! Вы не узнали? Вы же так любите на ее портрет смотреть...

Нюра тихо ахнула и откинулась на стуле.

– Вот те на... – медленно проговорила она. – А я-то весь день думала – где ее видела? Не признала...

Теперь ей уже было непонятно: как же, в самом деле, она не узнала Лину? Может быть, потому, что на портрете та смотрит вбок, ускользающим взглядом, а живая, настоящая заглядывает прямо в глаза?

Нюра пожала плечами и повторила:

– В косыночке этой... веснушки... така молоденька... Не признала.

– Молоденька... – с горечью сказала Галина Николаевна. – Ей уже под тридцать, Нюра. У нее уже Андрюшка на будущий год в школу пойдет... С мужем рассталась давно... – и еще раз тихо добавила: – Под тридцать... А счастья не было и нет.

– Ишь ты... – вздохнула Нюра понимающе и тронула Линину книгу на подоконнике – черно-белую.

– Не по-русски чего-то написано.

– По-английски. Это Торнтон Уайлдер, писатель такой...

– Ишь ты, – еще раз удивилась Нюра, – так прямо и шпарит?

– Лина преподает язык в институте.

– Вот те и девочка, – подытожила Нюра... – Ладно, хорошо у вас, однако идти пора... Позвоню только кое-кому... Можно, Галинниколавна?

– Ну конечно, Нюра, – рассеянно кивнула та, продолжая думать о своем. Представляла, как Лина едет сейчас в метро – в черном пальто, черной шляпке, шарф черно-красный вокруг шеи обмотан, вокруг шеи... А может, вспоминала лицо своего молодого Володи, с рассыпанными на лбу темными волосами, с ухмылкой веселой и этим: «Почему фильде-перс? Почему не филь-де-грек?»

Нюра порылась в своей хозяйственной сумке, достала красную записную книжку, всю исписанную – ой-ой – какими-то адресами, и уже на пороге спальни обернулась вдруг и спросила:

– Галинниколавна, а портретик-то кто с ее делал? С Лины-то?

– Брат. Он художник.

– А-а... – протянула Нюра. – Ну, тогда понятно... От брата не скроешься. Брат родной – он все видит. Ему улыбайся, не улыбайся.

– Да, – сказала Галина Николаевна. – Очень талантливый художник, но тоже, знаете, Нюра, свои капризы, свой характер. Эти таланты обычно такие тяжелые люди.

– Эт мы знаем! – заверила ее Нюра, навидавшаяся на своем веку «талантов».

– Вот Лина и тянет двоих своих мужиков – брата и Андрюшку. Да еще диссертация на шее, никак закончить не может... – И спохватилась: – Ну, звоните, Нюра, звоните!

Через минуту Нюра уже кричала в трубку своим смешным тонюсеньким голоском:

– Софь Марковна, вы обои-то возьмете? На Войковской... Краси-ивыя обои-то... Красные, с золотым... Ой, краси-ивыя!

* * *