Читаем О любви полностью

Дополнение к приданому выплачивается при дворе тщеславием. Мерман говорил мне, что среди буржуазии можно найти невест с приданым в сто тысяч или сто пятьдесят тысяч экю (шестьсот тысяч франков вместо пятнадцати тысяч); но тогда нельзя более появляться при дворе, а это значит быть изгнанным из всякого общества, где присутствуют принц и принцесса. «Это ужасно!» – таково его собственное выражение, и это был крик сердца.

Немецкая женщина, обладающая душою Фи… с ее умом, с ее лицом, благородным и чувствительным, с ее огнем в восемнадцать лет (теперь ей двадцать семь), будучи вполне порядочной и исполненной естественности, согласно нравам здешней страны, имея по той же причине лишь небольшую и полезную дозу религиозности, несомненно, могла бы сделать своего мужа счастливым. Но как льстить себя надеждой, что сохранишь постоянство вблизи столь несносных матерей семейства?

«Но он был женат», – ответила она мне сегодня утром, когда я порицал четырехлетнее молчание любовника Коринны, лорда Освальда. Она не спала до четырех часов утра, читая «Коринну»; этот роман глубоко взволновал ее, и она отвечает мне с трогательным простодушием: «Но он был женат».

В Фи… столько естественности и наивной чувствительности, что даже на родине естественности она кажется недотрогой ничтожным умам, обитающим в ничтожных душах. Их шутки вызывают у нее тошноту, и она этого отнюдь не скрывает.

В хорошей компании она смеется как сумасшедшая, слушая самые веселые шутки. Это она мне рассказала историю юной шестнадцатилетней принцессы, впоследствии столь прославившейся, которая часто заставляла офицера, стоявшего на дежурстве у ее дверей, подниматься в ее покои.

Швейцария

Я мало знал семей более счастливых, чем те, которые живут в Оберланде, области Швейцарии, расположенной около Берна, и всем известно (1816), что молодые девушки проводят там со своими поклонниками каждую ночь с субботы на воскресенье.

Глупцы, воображающие, что они знают свет, потому что совершили путешествие из Парижа в Сен-Клу, конечно, запротестуют; к счастью, я нахожу у одного швейцарского писателя[210] подтверждение тому, что я лично наблюдал в течение четырех месяцев.

Один славный крестьянин жаловался мне на опустошения, производившиеся в его огороде; я спросил, почему у него нет собаки. «Мои дочери никогда бы тогда не вышли замуж». Я не понял его ответа; он добавил, что у него была такая злая собака, что ни один парень не решался влезть к нему в окно.

Другой крестьянин, мэр своей деревни, желая похвалить свою жену, говорил мне, что в те времена, когда она была девушкой, ни у кого не было больше Kilter’oв, или «бодрствователей» (это значит, что у нее больше всего было молодых людей, приходивших проводить с нею ночь).

Некий полковник, пользующийся общим уважением, был вынужден во время поездки в горы провести ночь в одной из самых уединенных и живописных долин этой страны. Он остановился у мэра этой долины, человека богатого и почитаемого. Входя, иностранец заметил молодую девушку лет шестнадцати, образец грации, свежести и простоты; то была дочь хозяина дома. В этот вечер состоялся бал под открытым небом; иностранец стал ухаживать за молодой девушкой, которая отличалась поистине поразительной красотой. Наконец, набравшись смелости, он спросил, не может ли он бодрствовать у нее. «Нет, – ответила девушка, – я сплю со своей двоюродной сестрой, но я сама приду к вам». Можно судить о волнении, которое вызвал этот ответ. После ужина иностранец поднимается со своего места, молодая девушка берет светильник и провожает его в его комнату; он полагает, что счастье в его руках. «Нет, – говорит она простодушно, – я сперва должна попросить позволения у мамы». Если бы грянул гром, гость не был бы поражен так сильно. Она уходит; он снова собирается с духом и прокрадывается к обшитой деревом гостиной этих славных людей. Он слышит, как дочь умильно просит мать дать ей позволение; наконец она получает его. «Не правда ли, старик, – говорит мать своему мужу, который лежал уже в постели, – ты согласен, чтобы Тринели провела ночь с господином полковником?» – «Охотно, – отвечает отец. – Мне кажется, что такому человеку я одолжил бы даже жену». – «Хорошо, ступай, – говорит мать Тринели, – но будь умницей, не снимай юбки…» На рассвете Тринели, к которой иностранец проявил уважение, встала с постели девственницей; она оправила подушки, приготовила кофе со сливками для своего «бодрствователя» и, присев на постель, позавтракала с ним; после этого она отрезала маленький кусочек от своего Brustpelz (кусок бархата, прикрывающий грудь). «Возьми, – сказала она, – сохрани это на память о счастливой ночи; я никогда ее не забуду. Зачем ты полковник?» И, поцеловав его на прощание, она убежала; ему не удалось больше ее увидеть[211].

Вот противоположная крайность по сравнению с нашими французскими нравами, и я отнюдь не одобряю ее.