Читаем О красоте полностью

- Неожиданное явление, - сказал, поворачиваясь к ним, Джек.

- Да, - согласился Говард.

- …в столь прозаическом и… - продолжил Джек.

- Хм, - сказал Говард.

- …официальном месте, - закончил декан и одарил Зору улыбкой.

- Мистер Френч, - сказала Зора и потрясла Джека за руку. - Я в восторге от предстоящей учебы. Расписание фантастическое. Я была в архиве - по четвергам я сижу в библиотеке, на кафедре славистики - и видела веллингтонские отчеты за последние пять лет. С тех пор как вы возглавили факультет, подбор преподавателей, лекторов и научных сотрудников становится все блистательнее - мы с моими друзьями с нетерпением ждем каждой лекции. И папа прекрасно читает историю искусств - у меня просто нет слов. В общем, получилась программа, которая действительно развивает тебя как личность. Я так рада, что колледж выходит на новый качественный уровень. Думаю, после удручающей борьбы за власть, которая чуть не сломила его дух во второй половине 1980-х, он движется в нужном, правильном направлении.

Говарду оставалось только гадать, что из этой дикой речи декан выцепил для обдумывания и ответа; не представлял он, и сколько времени займут эти процессы у Джека. На выручку снова пришла Кики.

- Дорогуша, давай не будем сейчас о делах. Это невежливо. Впереди еще целый семестр - успеется. Да, чуть не забыла - у нас же годовщина свадьбы через десять дней. Ничего особенного не намечается, просто пирушка с танцами: Марвин Гэй*, негритянская кухня - это очень вкусно.

Джек уточнил дату. Кики назвала. По лицу Джека прошла невольная, еле заметная дрожь, слишком знакомая Кики в последние годы.

- Ну, если это и впрямь годовщина… - сказал Джек, думая, что его никто не слышит.

- Да, а поскольку в районе 15-го всем страшно некогда в любое время, мы решили отпраздновать ее день в день и дать возможность людям встретиться, познакомиться перед началом семестра и так далее.

* Гэй, Марвин Пенц (1939-1984) - чернокожий американский

певец, музыкант и автор песен. Работал в жанре ритм-энд-блюз

(соул).

- Но вам-то, - сказал Джек, предвкушая конец своей фразы и сияя от удовольствия, - друг с другом знакомиться не придется. Сколько лет вы вместе, двадцать пять?

- Дорогой мой, - ответила Кики, кладя ему на плечо свою полную, в браслетах и кольцах руку, - если честно, целых тридцать.

Что-то мелькнуло в голосе Кики, когда она называла эту цифру.

- Как же говорят про такой брак? - вспоминал Джек. - То ли серебряный, то ли золотой…

- Железный, - сострил Говард, привлек к себе жену и чмокнул в щеку. Кики от души рассмеялась, звеня всей своей амуницией.

- Так вы придете? - спросила она.

- Это будет большая… - начал, сияя, Джек, но тут силой провидения включился громкоговоритель, и всех пригласили занять свои места.

7

«Реквием» Моцарта начинается с того, что ты идешь к огромной яме. Она за обрывом, который нельзя увидеть, пока не подойдешь к самому его краю. В этой яме твоя смерть. Ты не знаешь, как она выглядит, звучит или пахнет. Ты не знаешь, зло она или благо. Ты просто идешь навстречу. Твоя воля - кларнет, а шаги сопровождает скрипка. Чем ближе ты к обрыву, тем крепче уверенность, что впереди нечто ужасное. И в то же время там благословение и дар. Без этой ямы в конце твой долгий путь попросту не имел бы смысла. Но вот ты заглядываешь в пропасть, и тебя захлестывает волна нездешних звуков. За обрывом - мощный хор, похожий на тот, веллингтонский, где ты пела целых два месяца и где, кроме тебя, все были белые. Это и небесное воинство, и дьявольская рать. Это те, кто изменил тебя на земле: армия твоих любовников, твоя семья, твои враги, безымянная и безликая женщина, переспавшая с твоим мужем, мужчина, за которого ты думала выйти замуж, мужчина, за которого ты вышла. Хор тебя судит. Начинают мужчины, и суд их очень суров. Затем вступают женщины, но снисхождения никакого, спор лишь становится громче и яростней. Однако ты понимаешь: это спор. Приговор еще не вынесен. Надо же, какая острая борьба идет за твою жалкую душу. Да еще обезьяны с русалками водят друг вокруг друга хороводы и съезжают вниз по витым перилам во время Купе, в котором, согласно программке, ничего такого нет даже близко.