Читаем О, Иерусалим! полностью

А молодой офицер Хаганы Нетаниэль Лорх был мрачен по совсем иной причине. Он не питал никаких иллюзий относительно того, как отнесутся к решению ООН арабы. Наблюдая, как его собратья-евреи с криками радости пляшут хору, Лорх думал:

"Они танцуют! О, святая простота!".

По всей Палестине евреи разделяли радость иерусалимцев.

Тель-Авив напоминал какую-нибудь латиноамериканскую столицу в ночь карнавала. Танцевали и молились в киббуцах. В поселениях Негева и на границе с Сирией одинокие дозорные на своих постах благословляли осеняющую их ночь. В Иерусалиме ликование достигло своей высшей точки перед похожим на крепость зданием, которое в течение многих лет олицетворяло надежду евреев на независимое государство. Освещенный огнем прожекторов, двор Еврейского агентства стал местом волнующей сцены. Когда на флагштоке гордо взвился белый флаг с голубой звездой Давида, толпу потряс взрыв радостных криков.

Но подобно буруну, разбившемуся о волнорез, шум внезапно стих, и необычная тишина повисла над морем человеческих голов — на балконе здания Агентства появилась женщина. — Две тысячи лет, — сказала Голда Меир, — ждали мы освобождения.

Теперь, когда оно пришло, никаких человеческих слов не хватит, чтобы выразить величие и необычность этого момента...

Ее голос дрожал от волнения, ее сердце было переполнено восторгом, и дочь киевского плотника произнесла два слова, которые евреи многих поколений произносили в самые радостные и торжественные минуты своей жизни.

— Евреи! — воскликнула она. — Мазал тов! Поздравляю!

На пустынных улицах арабских кварталов Иерусалима эхо еврейского ликования отдавалось нестерпимой болью.

Вглядываясь в ночь и прислушиваясь к восторженным крикам, несшимся из еврейских кварталов, арабы с тяжелым сердцем размышляли о том, что эти крики предвещают полное изменение их собственной жизни.

Джибраил Катуль, служащий Департамента просвещения мандатной администрации, с горечью и печалью сказал своей жене:

— Все кончено. Теперь по улицам Иерусалима потечет кровь.

И, помолчав, он добавил с извечным арабским фатализмом:

— Это вина англичан. Они нас предали. Весь мир в заговоре против нас.

Сами Хадави, еще один гражданский служащий мандатной администрации Палестины, воспринял известие о создании еврейского государства так же, как и многие другие арабы.

Плотно закрыв ставни своего нового дома в Катамоне, Хадави пытался преодолеть отчаянье. И тут где-то в глубинах его подсознания зазвучал успокаивающий голос: "Все это — ложь. Никогда этого не будет. Англичане никогда не уйдут из Палестины".

Хазем Нуссейби — работник радиостанции, который перевел сообщение ООН на арабский язык, — отправился домой. Шагая по улице, он вдруг услышал подле себя голос, прошептавший в темноте:

— Придет день, и найдутся арабы, готовые исполнить свой долг.

Нуссейби повернул голову и посмотрел на человека, произнесшего эти слова. Он увидел бедуинского офицера из подразделения, несшего охрану Палестинской студии радиовещания. Офицер этот служил в отборных частях в Арабском Легионе.

Из всех арабов, оказавшихся в эту ночь свидетелями еврейского торжества, никто не наблюдал его в таких необычных обстоятельствах, как молодой капитан сирийской армии, пробиравшийся в гражданском костюме сквозь толпы ликующего народа на улицах Тель-Авива. Когда город озарился первыми лучами солнца, капитан Абдул Азиз Керин стоял у окна своего номера в маленькой гостинице и с волнением смотрел вниз, на улицу, где счастливые юноши и девушки плясали хору.

Капитану Корину было отчего волноваться, — через несколько часов ему предстояло вылететь из аэропорта Лод в Прагу. Там он собирался закупить десять тысяч винтовок и тысячу пулеметов — первую партию оружия, с помощью которого арабы надеялись развеять мечты этих танцоров, веселившихся под окнами отеля, где остановился молодой капитан.

— Ну и что, что мы победили? — шепотом сказала средних лет женщина в купальном халате. — Пускай старик поспит.

Однако именно для того, чтобы разбудить "старика", Гершон Авнер, молодой служащий Еврейского агентства, проехал ночью на своей машине сорок километров от Иерусалима до еврейского завода по производству поташа на берегу Мертвого моря. В портфеле у Гершона лежал проект официальной декларации Еврейского агентства; в этой декларации ишув приветствовал историческое решение ООН. Для этой победы человек, которого Авнер хотел сейчас разбудить, сделал больше, чем кто-либо другой. Авнер осторожно коснулся плеча спящего.

— Мазал тов! — прошептал он, наклоняясь к уху Давида Бен-Гуриона, — Мы победили.

Бен-Гурион проснулся, накинул халат, тяжело придвинулся к небольшому письменному столу, надел очки и стал изучать английский текст декларации, которую положил перед ним Авнер. Затем Бен-Гурион взял ручку и начал править текст; вскоре бумага покрылась пометками, которые, как заметил Авнер, придали тексту более строгий и деловой тон.

— Еще бумаги! — сказал Бен-Гурион; это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как проснулся.