[1] Частое напоминание об услугах терзает и угнетает душу. В подобных случаях так и хочется воскликнуть то, что воскликнул один человек, спасенный кем-то из друзей кесаря от проскрипции триумвиров[43], когда не был в состоянии выносить надменного обращения своего избавителя. «Выдай меня кесарю. Долго ли ты будешь говорить: «Я спас тебя, я отнял тебя у смерти»? Если я сам по себе вспоминаю об этом избавлении, то оно кажется мне жизнью, если же ты вызываешь у меня это воспоминание, – смертью! Я ничем не обязан тебе, если ты спас меня с той целью, чтобы иметь человека, на которого можно было бы указывать. Долго ли тебе выставлять меня напоказ, долго ли ты не дашь мне забыть о своей участи? Ведь раз меня уже вели в триумфальном шествии!» Не следует говорить о том, что мы дали: [2] кто напоминает, тот требует назад. Не следует твердить об одном и том же, не следует вызывать воспоминания, разве только в том случае, когда, давая новый дар, ты этим самым напомнишь о прежнем. Мы не должны рассказывать даже посторонним. Кто оказал благодеяние, пусть молчит, а кто получил, тот пусть говорит (о нем). Ибо (в противном случае) будут говорить то же, что было сказано одному лицу, всюду хвалившемуся своим благодеянием: «Ты не станешь отрицать того, что получил свое обратно». И на вопрос: «Когда?» – в ответ было сказано: «Да часто и во многих местах: то есть столько раз и всюду, где бы ты ни рассказывал о своем благодеянии». [3] Зачем говорить? Зачем восхищать чужую обязанность? Ведь есть человек, который с большей честью мог бы это сделать, – притом, когда он будет рассказывать, и то будут хвалить, о чем ты сам не рассказываешь. Ты считаешь меня неблагодарным, если полагаешь, что в том случае, когда сам ты будешь молчать, никто и не узнает (о твоем поступке). Похвальбы своими благодеяниями должно избегать до такой степени, что даже и тогда, когда кто-нибудь посторонний будет рассказывать о твоем благодеянии в твоем присутствии, то тебе следует так отвечать: «Он, правда, весьма достоин больших даров, но я, сознаюсь, до сих пор более желал сделать ему добро, чем в действительности сделал». И эти слова должны быть сказаны бескорыстно. Они не должны быть тем искусственным приемом, когда отклоняют от себя что-нибудь такое, что скорее желают приписать себе. [4] Затем при всем этом должно оказывать всевозможную любезность. Земледелец потеряет то, что он посеял, – если, бросив семя в землю, он в то же время бросил и труды свои. Только при большом уходе посев доводится до жатвы, и ничто не приносит плода, к чему от начала до конца не прилагается одинакового ухода: то же условие имеет силу и в благодеяниях. [5]Может ли быть что-нибудь больше того, что родители доставляют детям? Однако и их дары оказываются бесполезными, если ограничиваются только детством, если не будут поддерживаться долговременной заботливостью родителей. Этим же условием связаны и остальные благодеяния: если не будешь прилагать к ним ухода, то потеряешь их. Недостаточно оказать их, надо за ними ухаживать. Если хочешь, чтобы к тебе с благодарностью относились те, кому ты делаешь одолжение, то надобно не только оказывать благодеяния, но и любить. Главным же образом, как я сказал, будем щадить слух. Напоминание вызывает огорчение, а попрек – ненависть. [6] Ничего так не надобно избегать при благодеяниях, как надменного обращения. К чему этот надменный вид, к чему эти напыщенные речи? Тебя возвышает самое дело. Надобно устранять пустое хвастовство: пусть говорят дела, а мы станем молчать. Благодеяние, оказанное с надменностью, – не только неприятно, но и ненавистно.

Глава 12

[1] Кесарь Калигула подарил жизнь Помпею Пенну[44], если можно так сказать про того, кто только не отнимает; и затем, после освобождения, когда тот благодарил его, протянул для поцелуя левую ногу. Те, которые оправдывают этот поступок и утверждают, что он был сделан не по высокомерию, говорят, что Гай имел желание показать позлащенный, или, вернее, золотой, башмак, изукрашенный жемчугом. Итак, продолжают они, что же, в самом деле, унизительного, если бывший консул, не находя для поцелуя более чистого места на всем теле, поцеловал золото и жемчуг? [2] Человек, рожденный на то, чтобы обычаи свободного государства заменить персидским деспотизмом, не придавал значения тому, что престарелый сенатор, несмотря на свои заслуги, на виду сенаторов умолял его, повергшись таким образом, как повергались побежденные неприятели пред своими врагами: он ниже колен нашел нечто такое, чем мог попирать достоинство свободного человека. Не значит ли это попирать государство – и притом (как заметит иной, ибо и это может относиться к делу) попирать левой ногой? Еще было бы небольшим проявлением постыдной и наглой надменности со стороны императора – в легкой обуви[45] слушать уголовный процесс бывшего консула, если бы он не поднес своей подошвы к лицу сенатора.

Глава 13