Читаем o 8b191ad8675a2039 полностью

шуршание и сопение, а потом наступила тишина. Петя поднял голову и обомлел.

Она стояла в дверном проеме, будто портрет работы мастера Хольбейна, висели такие в

лондонских купеческих домах. Волосы распущены по плечам, воланы темно-зеленого

шелкового платья отделаны итальянскими кружевами из золоченых нитей, корсет расшит

изумрудами, и такое же изумрудное ожерелье лежало на груди, едва прикрытой волной

фландрских кружев.

Луч солнца ударил прямо в алмаз на кресте, и Петя увидел тень в ложбинке маленькой,

приподнятой корсетом груди. У него перехватило дыхание.

Она чуть приподняла подол платья и выставила ножку в изящной туфельке с круглым

мыском. Бронзовый шелк оттенял тонкую девичью щиколотку.

— Это батюшка привез, когда еще до войны с поляками в Краков ездил Катерину Ягеллонку

сватать за царя. Только мне его надеть некуда совсем. А Катерина за него не вышла, брат

ее, князь Сигизмунд потребовал за нее Смоленск, Псков и Новгород. Царь тогда Марию

Темрюковну в жены взял, из черкасских князей.

— У твоей матушки женское седло есть еще?

— Есть, как не быть.

— Пошли, — он протянул ей руку.

Федор поудобнее взбил подушки.

— Со мной полежишь иль тебе по хозяйству надо?

Феодосия закрутила на затылке косы и выглянула в окно.

— К закату уже клонится, пойду посмотрю, что с ужином. Разбудить тебя или сам встанешь?

— Да сам, наверное, — Федор легонько шлепнул ее. — Давай, голышом тут не разгуливай, а

то на поварне заждутся тебя.

Вельяминова оделась и поцеловала мужа в висок.

— Отдыхай.

Выйдя за порог, она нащупала в рукаве опашеня письмо, что передал Петя. Бумага жгла

пальцы, словно огонь.

— А что королева Елизавета замуж не выходит?

Они ехали медленным шагом, и Петя залюбовался ею — волосы Марфа подняла наверх и

заколола, но несколько прядей выбились на смуглую шею.

— На то она и королева. Редко кто ей под стать придется, а если за короля иноземного

выходить, тогда придется от престола английского отказываться.

— Хорошо бы вовсе не ходить замуж!

— Это почему это?

— Да за кого на Москве выходить? Тут и грамоте-то мало кто обучен, о чем я с ними

разговаривать буду? Батюшка мой, тот другая статья, но где найти такого, чтобы на него

похож был? А в Европу мне тоже не попасть, раньше хоть с поляками не воевали, а теперь

со всем миром перессорились.

— А сватаются к тебе?

— Мне ж пятнадцать вот только исполнилось, сейчас от женихов отбоя не будет, как Покров

придет, венец наденут и все, вот ведь судьба неминучая. Ой, а что это у тебя с лицом, а?

Петя молча переломил хлыст.

— Поехали покажу тебе место одно заповедное, мне про него матушка сказывала.

Ему снился Полоцк.

Обозы с ранеными стояли на самом берегу Двины, напротив разрушенной огнем русских

орудий крепости. Февраль был сиротским, хлюпал под колесами возов талый, смешанный

с грязью снег, и лед на Двине был уже хилым, ноздреватым.

Федор проснулся от боли в ноге, и, с трудом перевернувшись, улегся на бок, так меньше

ныло раздробленное пулей колено. Он откинул холщовый полог повозки. Пахло весной,

ветром с Ливонского моря, победой.

Город лежал на противоположной стороне реки, и казалось, что золоченые купола

церквей подсвечивают серое, низкое небо. Беспрестанно звонили колокола.

Странно, подумал Федор, нету вроде праздника никакого, что они заливаются?

Пан Зигмунт, польский лекарь, хмуро поздоровался, влезая в повозку, и занялся осмотром

раны.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал он по-русски, на границе все знали оба языка. —

Заживает хорошо, правильно, что почистили.

О том, как чистили рану — с помощью водки и раскаленных на огне щипцов — Федор

предпочитал не вспоминать.

— Ходить буду?

— Не враз, но будете, — обнадежил лекарь. — Хромать тоже, но лучше так, чем без

ноги.

— Пан Зигмунт, — Вельяминов попробовал пошевелить ногой и тут же скривился от

боли. — Пошто колокола звонят?