Читаем Нунивак полностью

Солнце выплывало из моря. Оно ещё было большое и красное, словно выкупавшееся не в чистой воде океана, а в луже крови. Громко шумел водопад: ручей, протекающий через все селение, обламывался с крутизны и падал в море, брызгая пресной водяной пылью. Щебетали в скалах птицы, кричали чайки, кружась над гнездовьями. Степенные кайры в строгих черных перьях, с белым воротом чинно сидели в ряд и смотрели на восходящее светило. Каждый звук, каждый голос был отчетлив в утреннем свежем воздухе. Ясность неба подчеркивала резкую линию гор, нависших черными скалами над Нуниваком.

На ровной глади моря покачивались белые вельботы. С высоты они казались игрушечными. На некоторых были уже закреплены ружья, и они смотрели в синее небо, круто задрав стволы. На узкой галечной полосе, отделяющей море от скалистого обрыва, копошились люди, тащили весла, свернутые паруса, гарпуны, рульмоторы.

Таю нес тяжелое ружьё, положив его на плечо. На груди раскачивался бинокль и бил по сердцу.

Когда вельботы вырвались из тени скал, солнце уже висело над водой и быстро набирало высоту. Таю сидел на корме, сжимая под мышкой румпель. Руки у него были свободны — он держал прокуренную трубку и набивал табаком «Трубка мира».

На носу, подняв к глазам бинокль, сидел Утоюк. На вельботе председатель колхоза превращался в рядового гарпунера, для которого приказ бригадира Таю был законом.

Чуть позади Утоюка примостился Амирак. Его не приняли на маяк: Таю не стал давать ручательство за брата и взял его к себе на вельбот. Амираку с непривычки было тесно на вельботе. Облокотившись сильными руками о банку, Амирак готовил воздушные поплавки, с силой вгоняя собственное дыхание в пузыри из тюленьей кожи и прорезиненной ткани. Таю последние дни мало разговаривал с братом. К тому же Амирак оставался часто на ночь у Нели Муркиной. Об их связи знал весь Нунивак, но никто вслух об этом не говорил.

Возле моториста сидели стрелки — Емрон и Ёмрыкай — братья-близнецы, умелые танцоры, насмешники и озорники. Оба они отлично стреляли, были сильными и выносливыми. Глядя на них, Таю радовался и думал: был бы самым красивым в мире эскимосский народ, если бы все были такими, как Емрон и Ёмрыкай. Любуясь на них, Таю раскурил трубку, и ароматный дымок поплыл по вельботу. Емрон повёл носом и выразительно посмотрел на бригадира.

— Отличный табак, — сказал Емрон, втягивая в себя воздух.

Таю протянул ему кисет. Емрон скрутил самокрутку себе и брату. От Емрыкая кисет перешел к Утоюку. Председатель набил трубку и подал кисет Амираку, но тот отрицательно покачал головой, закрыл большим пальцем отверстие воздушного пузыря, поискал пробку и заткнул отверстие. Он вынул из кармана брюк портсигар из литого металла и закурил папиросу.

Кисет миновал моториста Ненлюмкина и заметно отощавшим вернулся к бригадиру.

Ненлюмкин не курил. Он говорил, что ему достаточно и того дыма, который плавает в вельботе, когда закуривает вся бригада. Вообще он был странный человек: он не пил ни грамма вина — будь это спирт или шампанское. Он увлекался разными механизмами и конструировал индивидуальный электрический ветродвигатель для своего нынлю.

Вельбот мчался по морю, образуя две гладкие волны, уходящие назад от носа. Остальные вельботы, раскинувшись широким веером, бороздили море в разных направлениях. Шум моторов висел над проливом.

Таю переложил румпель, и вельбот рыскнул вправо.

Кончился пролив. Более близкий берег Азии круто сворачивал за мысом Дежнева на запад и уходил скалистыми мысами к Уэленской косе. Мыс принца Уэльского, которым был обозначен на горизонте американский материк, превратился в густо-синее облачко, повисшее над водой. Только оба острова пролива — Инэтлин и Имэклин — по-прежнему были отчетливо видны.

Где-то здесь близко проходит государственная граница. Но разве её увидишь на переливающейся поверхности моря? Однако каким-то чутьем Таю знал, что дальше к востоку забирать больше нельзя.

Таю подал знак, и Ненлюмкин выключил мотор. Сразу наступила тишина, стали слышны далекие вельботы — они плыли вслед за вельботом Таю и останавливались на почтительном расстоянии.

Вскоре над морем нависла настоящая тишина. Лишь плеск воды и голоса людей нарушали её.

Утоюк уступил место на носу Емрону и передал ему бинокль. Вроде бы нехитрое дело осматривать поверхность моря, но даже для опытного охотника после получасового рассматривания однообразного вида каждый блик кажется спиной кита, а отраженный водой луч превращается в фонтан.

Солнце уже было высоко. Стало жарко. Все поснимали камлейки и остались в рубашках.