я в кино отправлялся бухим —

за чекушку, с тоской ледяною

погибал под Феллини, взашей

удалялся, скотина скотиной.

Я и сам был талантливейшей

безбюджетной картиной.

Обрывался как заяц-скачок:

на щеке пропечатался прутик.

Собиратель пространства — зрачок

мне, как смерть, эту ленту прокрутит

через двадцать беспамятных лет,

где меня уже нет —

между словом последним и делом

в этом фильме — то черном, то белом.

                           *      *

                               *

                               Горькую обновушку…

                                                А. Ахматова.

Ты вся как музыка — из маковых

ледышек в зное золотом,

два неба — круглых, одинаковых,

несешь в тяжелых ведрах в дом.

Как на ресницы ни наматывай

слезу — обновы солоны:

все красен саван у Ахматовой,

все снежен саван у страны…

                           *      *

                               *

Всю ночь волнистое стекло

по вертикали вверх текло

не сном, не отраженьем —

а головокруженьем.

Повсюду дождь искал меня,

и я не зажигал огня,

чтоб темноты не видеть

и неба не обидеть.

Я понимал, что не стекло,

не дождь, а зеркало текло

из памяти — наружу,

выматывая душу.

И не увидишь из окна,

как спит спиной ко мне страна —

чуть теплая, большая,

дождя не нарушая.

                           *      *

                               *

Дыра в дожде, окрест

уже ветшают воды

до перемены мест —

в порыве непогоды —

особенно небес,

особенно землицы,

где пробуют на вес

себя и воздух птицы.

Где если есть окно,

то будет и разлука,

как музыка в кино

немом — еще до звука.

Переправа через Иордан

Буйда Юрий Васильевич родился в 1954 году в Калининградской области. Закончил Калининградский университет. Автор романов “Дон Домино”, “Ермо”, “Город палачей”, “Кёнигсберг”, многих повестей и рассказов. Лауреат премии им. Аполлона Григорьева. Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Москве.

НА ДРУГОМ БЕРЕГУ

Марию Порфирьевну отпели в Воздвиженской церкви, настоятелем которой много лет был ее муж отец Фома. Вдовец уже не первый год был на пенсии, поэтому и в храме старался держаться подальше от священника и служек, чтобы не смущать их. Он стоял сбоку, крестился и клал поклоны, вдыхая привычный и уже порядком надоевший запах ладана и горячего воска. Пятеро сыновей повторяли движения отца, хотя Фома и догадывался, что настоящую веру они давно забыли, да и откуда было взяться настоящей вере в нефтяных поселениях на диком севере, где трудились его сыновья. Впрочем, разговоров на эту тему он с ними никогда не заводил, кротко полагаясь на Божий промысел и силу животворящего Креста: все пятеро недаром же были крещены во младенчестве, а это рано или поздно скажется на составе души человеческой.