Между тем, наверное, есть в книге «Чаша» стихи, которые вызовут у читателя большее или меньшее сопереживание, прочитаются и перечитаются или просто пролистнутся. Возможно, не всех в итоговом избранном устроят поиски авторского «я» ранней лирики, «японские» или «дантовские» стилизации, момент «туристической» составляющей итальянского цикла. Такая традиционная и вместе с тем усложненная поэтическая форма, как венок сонетов, представлена в книге двумя произведениями, чтение которых требует некоторого «преодоления». Но очевидно и то, что никакие прихоти читательского восприятия не в силах бросить хотя бы тень сомнения на профессиональную добросовестность автора, обширность его общелитературного багажа, выверенность поэтической речи. Подобная ответственность за произнесенное слово внушает полное доверие к работе поэта. Однако сама по себе эта ответственность, сами по себе богатство, точность и разнообразие знаний еще не обеспечивают того главного, чем живо искусство: присутствия Духа. Они только подготавливают почву, настраивают, сосредоточивают, до поры благотворно замыкают уста. Не все то поэзия, что рифмуется. Пусть рифмуется легко и гладко, дарует переменчивость ритмов, игру ума, смену стилистических регистров. Не все… Помимо этого нужна бессознательная «лирическая тяга», внутренний зов, вызывание иных пространств — нужна та энергия страсти, что именуется чародейством — или чудотворством, смотря по тому, откуда исходит зов. Есть поэты богоискатели, есть богоборцы. Но та чаша, которую осушает поэт, не чаша Святого Причастия. Скорее это чаша жизни, а в ней растворена и капелька Христовой крови, когда в нимбе зыбкого зноя, словно прощаясь, Он является нам над исчезающей вереницей окутанных солнцем холмов.

Евгений Перемышлев

Сержант русской словесности и его наследство

Илья Ильф. Записные книжки 1925–1937. Первое полное издание.

Составление и комментарии А. И. Ильф. М., «Текст», 2000, 607 стр.

Когда-то Ролан Барт изящно доказал, что особой вундеркиндской поэзии не существует. Есть просто стихи, хорошие либо плохие, и просто стихотворцы, талантливые или нет, независимо от их возраста.

Само собой разумеется, задача была не из легких, но все-таки разрешимая, потому что, как всякий структуралист, Барт, по анекдоту, одолевал препятствия, собственноручно им созданные.

В данном случае, думаю, затруднился бы и он. Могут ли быть какие-либо скидки и оговорки при сочинении примечаний? Составитель этой книги считает — могут. «Почему я взялась за публикацию? Я не литературовед, не текстолог, не архивист. Но у меня не было идеи создать сугубо научные комментарии. Готовя записные книжки, я просто ощущала себя рядом».

На языке публикатора это значит пользоваться семейным архивом, разглядывать фотографии, сделанные самим Ильфом, читать его письма или книги из его библиотеки. Парадокс в том, что так поступил бы любой комментатор, получи он соответствующую возможность.

Однако профессионал (по крайней мере старой школы) вряд ли написал бы, что Ильф с женой рассматривают «Всемирную энциклопедию», под фотографией, на которой без труда различимо название журнала «Всемирная иллюстрация». Хотя название и перевернуто, специалист и существует, дабы расставлять все на свои места.

И точно так же профессиональный комментатор, скорее всего, не решится утверждать, будто американские дневники (1935–1936) печатаются впервые. Он просто вспомнит о собственной публикации: «И. Ильф. Американский дневник (1935–1936). Публикация А. И. Ильф. — В кн.: „Литературное наследство“. Том семьдесят четвертый. Из творческого наследия советских писателей. М., 1965, стр. 537–576». Непрофессионалу простительно и подзабыть досадную мелочь.

И опять-таки, вряд ли рискнет профессионал при составлении комментариев в качестве доказательства ссылаться на художественное, откровенно беллетристическое произведение В. П. Катаева «Алмазный мой венец».