Читаем Новые мифы мегаполиса полностью

— Спаси тебя Господи, мил-человек, — покивал тот и перекрестил его быстрым заученным жестом. Огляделся и прошептал: — Если пристанет кто — больше «пятихатки» не давай. Ну, «штука» — красная цена.

— Спасибо, учту, — удивился Барсуков, хоть и мало что понял. — Ты ведь тут свой, да? Скажи, а эта девочка, Птаха… Она всегда такая странная?

— Так дурочка она.

— Дурочка?!!

Сказать, что Барсуков был потрясён, — ничего не сказать.

— Ну да, дефективная. Почти не разговаривает. А что?

— Я помнил её совсем другой… Ночует на вокзале?

— Вокзал на ночь закрывается. На Тамбовской есть дом на расселение, пустой. Там — большинство наших. Вообще-то Птаха прибилась к нам не так уж давно…

— В марте, я знаю.

— Так ты, это, без балды? Родственничек?

— Да, — твёрдо произнёс Барсуков. И сам на секунду поверил в это. — Долго не был в городе. Приехал, а мне заявляют — ребёнок в бегах. Жалко девчонку, и без того несладко живётся…

— А чего несладко-то?! — неожиданно вскипел калека. — Другим сладко, что ль? В воровство её не вовлекают, ну просят иногда отвлечь клиента, чепуха! У ларьков всегда жрачка остаётся. Опять же в гостинице ресторан есть, к нам как раз ихний зад выходит. В мусорке иногда такие стоки бывают, хоть банкет устраивай!.. Вот ты называешь меня батей, а знаешь, сколько мне лет? Двадцать шесть! И кому из нас несладко?

— Извини, — сказал Барсуков. — Тебя тоже жалко.

— Пошёл ты в жопу, интеллигент.

— Просто я очень волнуюсь, — сознался Барсуков.

Девочка грызла шоколадку торопливо и жадно, как хомяк, искоса посматривая на доброго дядю. Боялась, что отнимут. Обёртку она сразу выбросила, а плитка в грязных ручонках таяла, пачкалась.

Временами взгляд её казался осмысленным и совсем не детским… точно таким, как тогда. В эти секунды Барсуков вздрагивал и всматривался в неё — снова и снова.

Нет. Показалось. В глазах её были только тоска и недоверие. Не мудрость, а всего лишь страшный жизненный опыт…

Когда с лакомством было покончено, он спросил:

— А ты знаешь, кто я такой?

Фраза была тошнотворно фальшивой и смутно знакомой: то ли из кино, то ли ещё откуда. Девочка молчала. Она была занята: облизывала грязные пальцы.

— Я брат твой.

И мир на секунду застыл. Застыли пальцы ребёнка, затвердел воздух. Произнесённое слово повисло между людьми, как мост над пропастью.

Брат…

Девочкин взгляд метнулся по лицу Барсукова и юркнул в сторону, как испуганный зверёк.

— Пойдёшь со мной? — Он протянул ей руку.

Она осталась неподвижна. Смотрела в землю, напряжённо сведя брови: о чём-то думала. Внезапно решившись, вытащила из глубин куртки сложенную бумажку — из тайника за подкладкой. Развернула. Это оказалась фотография, старая, почти стёршаяся.

Губы, измазанные шоколадом, шевельнулись:

— Мама… — Она потыкала пальчиком. — Папа…

Барсуков посмотрел. Женщина и мужчина. Женщина незнакома, но мужчина… Барсукова прошиб пот. Не может быть, не бывает такого…

Медленно, как в трансе, он достал блокнот, вынул оттуда мятую карточку, подобранную на детской площадке, — ту, что порвал и выкинул Василий. Сравнил. Человек, которого девочка назвала папой, был постарше, в свитере и без галстука. Заметно подержаннее молодого красавчика с порванной фотографии… но это был один и тот же человек! Несомненно.

Девочка тоже посмотрела, тоже сравнила…

Что же получается? У Птахи и Василия — общий отец?

Барсукову стало плохо. Он поискал, куда присесть, и не нашёл.

Что матери разные — это понятно, мужик бросил жену с сыном, сбежал из провинции, нашёл новую женщину, заделал ей дочь. По всей видимости, умер, то ли до, то ли после рождения ребёнка. Замёрз по пьяни на улице, сказала Мотылькова — та Мотылькова, вышедшая из ночных кошмаров. А эта проблемная и бесприютная девочка, глядящая сейчас на Барсукова с немым восторгом, значит, сводная сестра белкинского сожителя? Василий — брат её? Но ведь ревнивый урод похоронил себя заживо, нет его больше… Барсуков, покусившись на чужую женщину, лишил сироту единственного родного ей человека…

Вот она, разгадка.

Мозаика сложилась. Разрушив что-то, мы берём на себя последствия того, что разрушили.

Непонятно лишь, чьей волей всё-таки явлена была спасительница, она же посланница… или не было никакой посланницы? Ни к чему трогать высшие силы, достаточно человеческих. Кто знает, на какие чудеса способен отчаявшийся ребёнок, сам того не подозревая…

Барсуков сел на корточки и притянул к себе девочку. Она с готовностью прижалась, обхватив его слабыми руками. Он изучающе взглянул ей в глаза. Она пугливо спрятала лицо… Да ну, что за ерунда, одёрнул он себя, стряхивая наваждение. Тоже, нашёл ребёнка-индиго! Воспламеняющую взглядом, гы-гы. Нормальная беспризорница с кучей страхов, ошалевшая от радостных новостей, грязная, вонючая и кругом беззащитная. Так ли важно доискиваться до причин сегодняшней встречи?

Совершенно не важно.

Барсуков встал. Птаха схватила его за руку, вцепилась в его руку, повисла на его руке — и больше не выпускала. До самого дома…

Впрочем, так просто уйти им не дали.

— Документики, — попросил мент, жуя гамбургер.