Читаем Новые мифы мегаполиса полностью

Антон испугался. С Конаном он познакомился в университетской общаге, когда геологов и математиков из-за ремонта поселили в один корпус. Конан был на год старше, легендарная личность, развеселый хулиган и умница. Антон не очень-то хотел выяснять, во что тот превратился за последние пятнадцать лет: такие встречи обычно — сплошное разочарование. Однако бывший приятель явно думал по-другому.

— Теплынь. Вечер. Пятница, — прежним, ничуть не постаревшим басом прогудел Конан. — Жена не ждет?

— Да я не женился, — улыбнулся Антон.

— По-моему, мы обречены, — веско заключил Конан.

— А помнишь, как ты голову Ленина пытался Индире Ганди на пояс повесить? На памятник? — со смехом спросил Антон.

— Еще бы, — помрачнел Конан. — Эта голова, по-моему, тонну весила, я на следующий день разогнуться не мог.

— Ты еще тогда требовал, чтоб менты поклонились воплощению Кали, и орал, что тебе с ними нельзя, потому что завтра зачет по дифурам…

— Да, лихие мы были, не то что сейчас… помнишь, как по банкам палили, когда ты ствол подобрал? — умиленно спросил Конан, вытирая вспотевшую на солнышке лысину и отхлебывая пива. — Ну, когда на практике партизанский схрон раскопали? «ТТ», да?

— Да уж, — передернулся Антон. — Идиот я был редкостный.

— Он у тебя до сих пор?

— Сдурел? Сдал я его давно.

— Жаль, — сказал Конан. — Я б не сдал. У нас в Белохолмске с таким стволом…

Антон поставил неизвестно какую по счету пустую бутылку под лавочку.

— …овраги… сазаны вот такие… — умиленно бормотал Конан, протирая очки. — Иногда думаю: бросить все и вернуться, найти какую-нибудь удаленку…

— Всех нас засосет, а кого не засосет, те провалятся, — печально сообщил Антон. Конан сбился и замолчал. — Грунт плохой, — задушевно объяснил Антон. — Просто кошмар, а не грунт.

Конан заморгал; потом в его глазах появилась тень понимания.

— Договорились же работой не грузить, — укорил он. — Вот найду удаленку… А ты никогда не скучаешь? — оживился вдруг он. — По своим нефтяным северам?

— Нет, — резко ответил Антон. — Поганый городишко, — добавил он помягче. — Нечего вспомнить.

— Так не бывает, — ответил Конан.

— А все-таки нечего. И вообще, о чем мне скучать? В Москве все есть.

— Так уж и все?

— Ага, — ухмыльнулся Антон и принялся сбивчиво рассказывать о том, как, слегка заплутав в районе Яузских ворот, наткнулся на развалины древней буддийской ступы. Конан недоверчиво хмыкал.

— Да правду говорю! — пьяно бил себя в грудь Антон. — Даже морем запахло, соленым, холодным…

— Это как? Буддийская же…

— Ну ладно, — сдался Антон. — Церковь это была, на реконструкции. Но в темноте издали — похоже… Пиво кончилось.

— Какое же море холодное, — продолжал недоумевать Конан, чуть покачиваясь. — А я все-таки уеду. Прикуплю домик, деревянный такой, прямо в центре, и уеду, вот увидишь.

Антон постепенно раздражался. Путь за добавкой оказался слишком длинным, и он мало-помалу трезвел. Пить больше не хотелось. Хотелось загрузить Конана в метро и пойти домой. Все эти приветы из прошлого… Радости — на минуту, а мороки потом… Да еще нытье это ностальгическое.

Конан вдруг перестал умиленно бормотать и устремился к зданию торгового центра. «Зайдем в супермаркет, купим чего-нибудь поприличнее», — бросил он на ходу. Антон тоскливо огляделся по сторонам, раздумывая, как бы улизнуть, и увидел лошадь Человека с черным лицом.

В городе О. была только одна лошадь. В неряшливых клочьях бурой шерсти, костлявая от старости, одна-единственная лошадь — на весь городок, погребенный под холодным морским туманом вместе с тридцатью тысячами нефтяников, отчаянно тоскующих по материку. Эту клячу, запряженную в телегу, Антон видел раз в два-три месяца: чаще у рынка, иногда — у овощного магазина или почты. Однажды — у здания НИИ, мирно дремлющую между двумя «Уралами». Каждый раз, заметив скособоченную фигуру, Антон торопился уйти. Он бы даже убегал, если б не стеснялся, — лишь бы не наткнуться на владельца этой лошади, Человека с черным лицом.

Антон никогда не задавался вопросом — болен ли был этот не старый еще, судя по движениям, мужчина, было ли это чем-то вроде родимого пятна или просто странной несчастливой особенностью. Антон лишь знал — с самого раннего детства, с тех пор, как впервые увидел скособочившуюся в оглоблях лошадь и ее владельца, — что смотреть в это лицо страшно, страшно до одури, спазмов и холодного пота. Став немного старше, Антон начал стыдиться своего страха; еще старше — того, что этот страх вызывало; но преодолеть себя так и не смог.

* * *

Антон моргнул. Лошадь паслась не одна — на газоне под рекламным щитом с надписью «Сохраним Москву чистой» щипали скудную траву еще две, такие же убогие и костлявые. Никого чернолицего с ними не было. Рядом курили три девочки с надменно-брезгливыми гримасками — три лолиточки с обтянутыми бриджами идеальными задками, в ярких, но грязноватых коротеньких куртках. Заметив уставившихся на лошадей приятелей, одна из девочек отбросила сигарету и двинулась навстречу. Антон потянул Конана за рукав, но тот уперся.