Читаем Новобранец полностью

Не дожидаясь ответа от товарища, Эопта повернул коня и направил его прямо на границу. Хатра больше не колебался. Они вышли в разведку вместе — они не должны разлучаться. Если Хатра вернется в замок один, он навсегда покроет себя позором.

Перед всадниками туман на миг расступился, как бы приглашая войти, а затем сразу же сомкнулся вокруг чужаков. Их одежда сразу промокла, лица облепила влага. Оба приятеля почти ослепли — они не видели дальше вытянутой руки. Кругом мерно колыхались темные клочья. Здесь тяжело дышалось. Ни капли света не просачивалось сквозь мглу.

«Если мы застрянем здесь навсегда, — подумал Эопта, — то никогда не умрем. Навечно останемся неживыми-немертвыми всадниками на обглоданных лошадиных скелетах… И ничего не увидим вокруг себя, кроме этого гнилого тумана, и это будет длиться до тех самых пор, пока вечная пустота не поглотит наш мир».

Мысль показалась ему забавной, и он сдавленно хихикнул. Эахельвану понравится. В глубине души Эопта не сомневался в том, что все делает правильно и что не только вернется в замок, но и начнет там новую жизнь, гораздо более увлекательную, чем жизнь простого солдата.

Эопта протянул руку и коснулся плеча Хатры. Тот подпрыгнул, как будто его ужалили, и с тоской посмотрел в глаза другу.

— Ты погубил нас обоих, Эопта.

— Может быть, и нет… — проговорил Эопта, кривя в усмешке губы. — Я скажу тебе это только один раз, поэтому слушай внимательно, деревенщина: там, за туманной границей, в плену у троллей находится женщина, Ингильвар. Она бессмертна. Наверное, очень красива — не знаю, сейчас это не имеет значения. Ее мы и освободим. Ты понял?

— Откуда ты знаешь про женщину? — удивился Хатра.

— Не имеет значения. Знаю — и все, — нетерпеливо отмахнулся Эопта. — Я еще не придумал, как нам договориться с троллями, но… и это придумается.

— С троллями невозможно договориться!

— Я слышу голос суеверного мужлана, — рассердился Эопта. — Разве мы не для того покинули наши деревни, чтобы никогда больше не думать как крестьяне и не рассуждать как крестьяне? Мы должны перестать быть крестьянами!

— Но я не могу — я ведь крестьянин…

— Можешь. Ты теперь солдат, — Эопта говорил быстро, зло, потому что каждое сказанное им слово мог бы обратить не только к собеседнику, но и к самому себе. — Мы оба теперь солдаты, Хагра. И мысли, и побуждения, и поступки у нас с тобой должны быть солдатскими.

— Смелыми? — предположил Хатра осторожно.

— Смелыми? Мужланы тоже бывают не робкого десятка! — Эопта коротко хохотнул. — Нет, все по-другому…

Он не договорил: туман колыхнулся мощной волной, подался назад — и разродился целой толпой троллей.

Они были пешими, но оттого не менее страшными: низкорослые, с невероятно широкими плечами, с тяжелыми, будто каменными руками. Их покатые лбы, маленькие глаза, мощные челюсти — все говорило о том, что это не воины, а работники.

Каста воинов выглядела иначе — те более высоки и их лица куда привлекательнее, на человеческий взгляд.

Эти же выглядели как звери, по какой-то причине наделенные зачаточным разумом.

Они обступили обоих друзей, схватили их каменными ручищами, стянули с седел, бросили на мокрую землю, начали бить и пинать, а затем взяли за волосы и волоком потащили за собой. Они урчали и глухо переговаривались, хлопали себя по плечам и груди, гулко шлепали плоскими босыми ступнями по глине, и сквозь все эти шумы прорывался пронзительный звук, почти нестерпимый для человеческого слуха, царапающий и раздражающий. И только потом Эопта понял, что это кричит его товарищ.

Их путь сквозь сырость и темноту длился вечно и закончился глубоким беспамятством.

* * *

Эахельван не ошибся. Вот первая мысль, которая явилась Эопте, когда он открыл глаза и увидел себя в плену у троллей. Старый ученый во всем оказался прав. Прекрасная женщина с пустым лицом молча смотрела на пленника. Он лишь скользнул взглядом по ней и перевел взгляд дальше, на залитую светом поляну, и увидел вдали сверкающие на солнце белые шатры.

Женщина коснулась пальцами его лица. Он сердито дернул головой, ему неприятно было ее прикосновение. Она огорчилась, отвернулась, закусила губу.

— Прости, — сипло произнес Эопта.

— Ты.

Это простое слово она произнесла с таким усилием, словно тысячу лет не размыкала уста для самого обычного разговора.

— Кто ты? — спросил Эопта. — Я.

— Где мой друг?

— Он.

— По крайней мере, ты еще что-то помнишь о людях, — сказал Эопта и постарался взглянуть на нее поласковей.

Она действительно была хороша, как и говорил Эахельван. Высокая. Немного худовата, но это дело поправимое. Эопта прищурился, прикидывая — какой она будет, когда немного наберет вес и станет более округлой. Да, это будет очень недурно. («Крестьянские мысли! — мелькнуло у него. — Крестьянин не умеет любоваться женщиной бескорыстно, он всегда будет обдумывать, каким образом ее можно пристроить к делу…»)

Женщина внимательно смотрела на него, силясь что-то понять. Она как будто вспоминала давно забытые вещи, но они никак не давались ей, ускользали и растворялись в мучительном небытии.