Читаем Новая Сибирь полностью

— Уж лучше он, чем новосибирцы, — буркнул Фрэнсис. — Медведь — это хотя бы естественно.

— Я немножко отлежусь, и завтра с утра пойдем. Вот увидишь, — пообещал Антон, осторожно трогая помятые ребра.

— Да я уже предлагал вернуться. Путешественники, блин, — дня не прошли, как беда случилась.

— Какая же это беда? Это вовсе не беда. Я же говорю, отлежусь и пойдем.

— Ладно, герой, — камерунец улыбнулся. — Отлежишься — пойдем. А вот стрелять учись, видишь, как оно случается.

— Я в него немножко попал, — довольно глупо уточнил Антон.

Поужинав медвежатиной, оказавшейся довольно вкусной, несмотря на запашок, они легли спать. Вернее, легли Лариса с сыном и Фрэнсис, а Антон вызвался подежурить. Лес есть лес, с часовым спокойнее. Палатку ставить не стали, так у костра и прилегли. Помимо общего контроля, Антону вменили подбрасывание дровишек в огонь. Фрэнсис сказал, что подменит его, когда Антон почувствует, что начинает клонить в сон.

Ребра, впрочем, ныли так, что спать вовсе не хотелось. Антон с ужасом подумал, как же ему придется завтра ковылять в таком состоянии, но решил виду не подавать. Конечно, хороший повод вернуться домой, но тогда выходило, что он всех подвел. Нет, решили идти к аэродрому — значит, нужно идти. Уж как-нибудь перетерпится. Могло быть и хуже, учитывая габариты косолапого. Ноги-руки целы — и то хлеб.

В лесу, как всегда, что-то копошилось и шуршало. Выбрались на промысел ночные твари, где-то замогильно заухала сова. Антон поежился. А ведь сколько раз им еще придется ночевать в лесу или в поле… Даже к той минимальной цивилизации, что обеспечивал домик лесника, он привык, как раньше к горячей воде, электроплите и теплому сортиру с мягкой туалетной бумагой.

Костер потрескивал и стрелял искрами. Антон положил в огонь пару поленьев, охнул — движение отдалось в боку острой болью. Неужели сломал? Лариса уверяла, что нет, но что ж так больно? И вот опять: раньше схавал бы пару таблеток нурофена или пенталгина, и все дела. А теперь — майся.

Фрэнсис забормотал что-то во сне, кажется, на французском, перевернулся на другой бок. Накомарник он снял и положил рядом, потому что комары и мошкара на ночь тоже, что ли, ложились спать. Антон тем не менее сидел в накомарнике, потому что привык таскать на голове эту сетку и чувствовал себя в ней уютнее. Курить, правда, неудобно, ну да меньше смолить будет. И так столько никотина употребил за год благодаря самосаду…

Тут же дико захотелось курить. Антон откинул сетку накомарника, свернул самокрутку. Для этих целей использовались старые газеты, пачки которых хранились у Кирилы Кирилыча за печкой. Читать их тоже было познавательно, вот и сейчас Антон, поднеся остаток страницы к пламени костра, прочел: «С глубокой скорбью восприняли советские люди весть о кончине Леонида Ильича Брежнева — выдающегося руководителя Коммунистической партии и Советского государства, крупнейшего политического деятеля нашего времени. Вся его большая, яркая жизнь была отдана великому делу Октября, партии Ленина, интересам трудового народа. На проходящих в стране траурных митингах трудящиеся, отдавая дань глубокого уважения памяти пламенного борца за мир и коммунизм, заявляют о горячем стремлении еще теснее сплотить свои ряды вокруг родной Коммунистической партии, ее Ленинского Центрального Комитета».

Посмотрел на дату — тринадцатое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Помнится, покойный Кирила Кирилыч говорил, что в Новосибирск в последний раз ездил, когда Брежнев помер — «кажись, в восемьдесят восьмом». Ан и не так все было, а на шесть лет раньше. Долгонько не был в областном центре старый лесник…

Еще Антон не раз вспоминал странный разговор Кирилы Кирилыча с Платоном. Говорили они так, словно раньше не раз встречались, и были у них какие-то старые счеты. Спросить у старичка напрямую Антон так и не решился, и без того лесник был сам не свой, а теперь узнать не представлялось возможности. Поэтому осталось, как в рассказе Джека Лондона «Тропой ложных солнц» — кусок жизни. Антон очень любил этот рассказ еще со школьных лет и помнил наизусть много фрагментов, вроде этого: «Картина — частица жизни. Мы изображаем жизнь так, как мы ее видим. Скажем, ты, Чарли, идешь по тропе. Ночь. Перед тобой хижина. В окне свет. Одну-две секунды ты смотришь в окно. Увидел что-то и пошел дальше. Допустим, там человек, он пишет письмо. Ты увидел что-то без начала и конца. Ничего не происходило. А все-таки ты видел кусочек жизни. И вспомнишь его потом. У тебя в памяти осталась картина. Картина в раме окна».

Антон с трудом поднялся и, попыхивая самокруткой, немного походил вокруг стоянки. Заряженное ружье он прислонять к дереву не стал, держал в руках, а когда сидел у костра — на коленях. Встреча с медведем многому научила бывшего клоуна. А сколько таких медведей или других злобных тварей может встретиться им на пути? Включая, кстати, людей. У которых, в отличие от медведя, тоже может быть в руках оружие.

Фрэнсис снова заворочался.

— Чего бродишь? — спросил он вполголоса, чтобы не разбудить Ларису и ребенка.

— Устал сидеть.