Я захожу внутрь. Мужчины бросают свои инструменты и отдают мне честь, как только видят значок на моей униформе.

– Простите, сэр. Не знали, что мы здесь не одни, – говорит ворчун, явно нервничая в моем присутствии.

Как один всего из шести пилотов, имеющих прямой контакт с Евой, я пользуюсь некоторой популярностью в этом месте. Мой нагрудный знак гордо отображает эмблему Купола, а большая буква «Х» сообщает о моей принадлежности к элите. Такие знаки отличия неизменно вызывают оторопь у обитателей нижних этажей.

– Все в порядке. Вольно, – говорю я. – Что вы тут мастерите?

– Вот, получили свежий образец, – докладывает Ворчун, кивая на криокамеру, что громоздится на опоре. – Устанавливаем.

Подумать только: в этом храме науки и высоких технологий установку резервуаров для консервации тел доверяют каким-то раздолбаям. – Понятно. И вас не смущает этот дефект? – спрашиваю я, кивая на вмятину размером с кулак.

– Не-а, эти штуки практически непробиваемые. Такая царапина ей нисколько не повредит, – хихикает тощий напарник. – В любом случае, ей доставалось куда хуже там, на воле. Здесь она будет счастлива.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, заинтригованный его словами.

– Старые клячи, там они все равно никому не нужны. Эти корыта – их счастливый билет, чтобы попасть в Башню. Вот почему все они так охотно подписываются на это, – объясняет он. – Наверху для них нет никакой работы, – добавляет он, тыча пальцем в эмблему Купола на моей униформе. – Так что, если не в этих ящиках, то все ворота для них закрыты.

Я понимающе киваю. – Ну, продолжайте, только поаккуратнее. Все-таки в этих танках наше будущее.

– Да, сэр, – отчеканивает Тощий, и они снова пробуют затащить резервуар на красный подъемник. Я ухожу, то и дело оглядываясь назад и наблюдая за тем, как они устанавливают серебристую капсулу, подключая шланги, регулирующие внутреннюю температуру.

Я возвращаюсь к лифту и захожу в прибывающую кабину.

– Куда следуете, мистер Уэллс? – Снова-здорово.

Я закатываю глаза, когда система опять называет имя моего отца, но меня вдруг осеняет. Я прижимаю руку к груди, чувствуя мамин крестик под тканью комбинезона. Что-то остановило меня, и на этот раз я не вернул его на прежнее место под днищем криокамеры. Мне нужно, чтобы мама была сейчас со мной.

– Офис доктора Уэллса, – говорю я.

Идет сканирование сетчатки.

– Желаете послушать какую-нибудь музыку…

– Нет.

Двери закрываются, и лифт взмывает вверх.

31

Ева

Вот уже который час я сижу перед раскрытыми учебниками, уставившись в одну точку. Не читаю. Не пишу. Порой даже не слушаю, что говорят. Я здесь, и в то же время меня нет. Английский, французский, испанский, биология – все проплывает, словно в тумане.

В обеденный перерыв я торчу в своем садике и притворяюсь, будто наблюдаю за тем, как распускаются бутоны – мысленно ускоряя длительный процесс цветения. Мать Кимберли предлагает мне что-то съесть – кажется, сэндвич, – но я отказываюсь. Я говорю, что отказываюсь, но на самом деле просто делаю вид, будто не замечаю ее, вглядываясь в плотно закрытый бутон розы. Вскоре она тяжело вздыхает и уходит.

На математике с матерью Джульеттой и Холли-Уступкой я понятия не имею, какую задачу они пытаются решить: их голоса просто жужжат у меня в ушах. Даже при всем желании я бы не смогла разобрать ни слова из их разговора или понять его смысл. Слова просто льются потоком мимо меня. Они неважны и бесполезны теперь, когда все изменилось в моей жизни. Не понимаю, почему от меня требуют, чтобы я заучивала всякую чушь, да и где, по их мнению, я могу применить теорему Пифагора?

Я всегда знала, что моя судьба подчинена некоему плану с прописанным набором событий, которые обеспечат желаемый результат. Но с тех пор, как этот план вступил всилу и я встретилась с претендентом номер один, Коннором, в моей жизни все пошло наперекосяк, и сложностей в ней стало больше, чем я могла себе представить. У меня такое чувство, что мой мир уже никогда не будет прежним. И если раньше мне казалось, что я многое знаю, теперь приходится с горечью сознавать, что я не знаю ничего.

Раздрай в душе начался со смерти матери Нины, но недавние события заставили еще больше сомневаться в моих прежних убеждениях и идеалах. Я уже не та, что в день своего шестнадцатилетия или на свидании с Коннором. Я даже не ощущаю себя той девушкой, которая беспомощно наблюдает за убийством любимого друга или целует своего виртуального любовника.

Я начинаю сознавать, кто я на самом деле или кем могу быть. Я всегда думала, что стану идеальной версией той, кого они хотели бы видеть во мне, но теперь не знаю, насколько важно для меня их мнение.