Читаем Новь полностью

– Доброе, – подхватил Сипягин, – конечно… конечно, как у Маркелова. У всех у них сердца добрые. Вероятно, и он участвовал; и будет тоже завлечен… Придется еще заступаться за него!

Паклин сложил руки перед грудью.

– Ах да, да, ваше превосходительство! Окажите ему ваше покровительство! Право… он стоит… стоит вашего участия.

Сипягин хмыкнул.

– Вы полагаете?

– Наконец если не для него… то для вашей племянницы; для его супруги! («Боже мой! Боже мой! – думал Паклин, – что это я вру!»)

Сипягин прищурился.

– Вы, я вижу, очень преданный друг. Это хорошо; это похвально, молодой человек. Итак, вы говорите, они живут здесь близко?

– Да, ваше превосходительство; в одном большом заведении… – Тут Паклин прикусил себе язык.

– Те, те, те, те… у Соломина! Вот где! Впрочем, я это знал; мне это сказывали; мне говорили… Да. (Г-н Сипягин нисколько этого не знал, и никто об этом ему не говорил; но, вспомнив посещение Соломина, ночные их свидания, он запустил эту удочку… И Паклин разом пошел на нее.)

– Коли вы это знаете… – начал он и вторично прикусил язык. Но уже было поздно… По одному взгляду, брошенному на него Сипягиным, он понял, что тот все время играл с ним, как кошка с мышью.

– Впрочем, ваше превосходительство, – залепетал было несчастный, – я должен сказать, что, собственно, ничего не знаю…

– Да я вас не расспрашиваю, помилуйте! Что вы?! За кого вы меня и себя принимаете? – надменно промолвил Сипягин и немедленно ушел в свою министерскую высь.

А Паклин снова почувствовал себя мизерным, маленьким, пойманным… До того мгновения он, куря, клал свою сигару в угол рта, не обращенный к Сипягину, и пускал дым тихонько, в сторону; тут он совсем ее вынул изо рта и совсем перестал курить.

«Боже мой! – внутренно простонал он, а горячий пот обильнее прежнего заструился по его членам. – Что это я сделал! Я выдал все и всех… Меня одурачили, меня подкупили хорошей сигарой!!. Я доносчик… и как теперь помочь беде. Господи!»

Помочь беде было невозможно. Сипягин начал засыпать достойно, важно, тоже как министр, завернувшись в свою «степенную» шинель… К тому же и четверти часа не прошло, как оба экипажа остановились перед губернаторским домом.

XXXV

Губернатор города С… принадлежал к числу добродушных, беззаботных, светских генералов – генералов, одаренных удивительно вымытым белым телом и почти такой же чистой душой, генералов породистых, хорошо воспитанных и, так сказать, крупичатых, которые, никогда не готовившись быть «пастырями народов», выказывают, однако, весьма изрядные администраторские способности и, мало работая, постоянно вздыхая о Петербурге и волочась за хорошенькими провинциальными дамами, приносят несомненную пользу губернии и оставляют о себе хорошую память. Он только что поднялся с постели и, сидя в шелковом шлафроке и ночной рубашке нараспашку перед туалетным зеркалом, вытирал себе одеколоном с водою лицо и шею, с которой предварительно снял целую коллекцию образков и ладанок, – когда ему доложили о приезде Сипягина и Калломейцева по важному и спешному делу. С Сипягиным он был очень короток, на «ты», знал его с молодых лет, беспрестанно встречался с ним в петербургских гостиных – и в последнее время начал мысленно прибавлять к его имени – всякий раз, когда оно приходило ему в голову, – почтительное: «А!» – как к имени будущего сановника. Калломейцева он знал несколько меньше и уважал гораздо меньше, так как на него стали с некоторых пор поступать «нехорошие» жалобы; однако считал его за человека, qui fera son chemin [89] – так или иначе.

Он велел попросить посетителей пожаловать к нему в кабинет и немедленно вышел к ним в том же шелковом шлафроке, не извиняясь даже, что принимает их в таком неофициальном убранстве, и дружелюбно потрясая им руки. Впрочем, в кабинет губернатора вошли только Сипягин и Калломейцев; Паклин остался в гостиной. Вылезая из кареты, он хотел было ускользнуть, пробормотав, что у него дома дела; но Сипягин с вежливой твердостью удержал его (Калломейцев подскочил и шепнул Сипягину на ухо: Ne le lachez pas! Tonnerre de tonnerres! [90]) и повел его с собою. В кабинет, однако, он его не ввел и попросил – все с тою же вежливою твердостью – подождать в гостиной, пока его позовут. Паклин и тут надеялся улизнуть… но в дверях появился дюжий жандарм, предупрежденный Калломейцевым… Паклин остался.

– Ты, наверное, догадываешься, что меня привело к тебе, Voldemar? – начал Сипягин.

– Нет, душа, не догадываюсь, – отвечал милый эпикуреец, между тем как приветливая улыбка округляла его розовые щеки и выставляла его блестящие зубы, полузакрытые шелковистыми усами.

– Как?.. Но ведь Маркелов?

– Что такое Маркелов? – повторил с тем же видом губернатор. Он, во‑первых, не совсем ясно помнил, что вчерашнего арестованного звали Маркеловым; а во‑вторых, он совершенно позабыл, что у жены Сипягина был брат, носивший эту фамилию. – Да что ты стоишь, Борис, сядь; не хочешь ли чаю?

Но Сипягину было не до чаю.