Читаем Нотариус из Шатонефа полностью

Он еще сильно рассердился на журналистов, которым понадобилось таким образом предупредить воров и убийц, поместив снимок его плотной фигуры!

— Признаюсь, — продолжал молодой человек после короткой паузы, — я был готов к сюрпризу подобного рода. Впрочем, господин Мотт только выполняет свой долг. Что касается Арманды, она такая чувствительная, у нее такая интуиция, что с самого вашего приезда она заподозрила неладное. Когда я подтвердил ее подозрения, она невольно заплакала, как поступила бы на ее месте любая женщина. У нее очень упрощенное представление о полиции, и она почти уверена, что вы собираетесь, не долго раздумывая, меня арестовать… Что вам предложить? У меня неплохое пиво, и, по-моему, я припоминаю…

— С какого времени, — спросил Мегрэ, — мадемуазель Арманда знает, кто вы такой?

— С первого дня… Ну, скажем, с третьего, то есть со дня, когда я понял, что люблю ее… Вы знаете, что господин Мотт воспитывает своих дочерей в свободном духе. Она пришла сюда, чтобы посмотреть на мои полотна. Я ей рассказал всю правду и пообещал назавтра повторить свою исповедь ее отцу. Добавлю, что она колебалась, и, если бы я ее послушался, вероятно, отложил бы это признание…

— Сколько вещиц из слоновой кости, на ваш взгляд, исчезло из кабинета нотариуса?

— Поверьте, я чувствую подвох в вашем вопросе. Господин Мотт рассказал своим лишь о первой краже, чтобы ему не мешали в его поисках. Но, как я вам уже сказал, Арманда обладает тонкой интуицией. Она тут же поняла, что происходили и другие кражи. Знайте же, что каждый день она находила возможность незаметно произвести осмотр коллекции, и, таким образом, мы в курсе всего, что происходит…

— Конечно, учитывая вашу профессию и ваше знание искусства, вы в состоянии установить цену различных предметов из коллекции?

— Я даже указал господину Мотту, что номер тридцать три в его каталоге — явная копия немецкого происхождения; написав в Британский музей, он был вынужден признать мою правоту…

Мегрэ выпил пиво, оказавшееся прохладным, потому что в углу комнаты был холодильник. Домишко, хотя и простенький, был удобен и не лишен изящества, которое не имеет ничего общего с дорогими коврами или антиквариатом.

— Насколько я могу судить, вы в основном пишете портреты… — продолжил Мегрэ не очень уверенно.

— То есть я выбираю в качестве моделей местных жителей… Если так будет продолжаться, вскоре они все побывают в моей мастерской…

— Вы не писали портрета мадемуазель Арманды?

Жерар слегка смутился, сказал «нет», но менее искренне.

— А это полотно в розовых тонах… Это ведь мадемуазель Эмильенна?

— Это она… Впрочем, я могу вам сказать правду… Вначале я опасался принимать Арманду одну в моем доме… Я придумал этот предлог — портрет ее сестры, чтобы избежать разговоров… Затем, когда отпала необходимость в подобном маневре, я, признаюсь, забросил этот портрет… Хотите еще пива?

И, внезапно усевшись со стаканом в руке на стол, напротив Мегрэ, произнес:

— Без сомнения, вы себя спрашиваете, зачем я вас сюда привез? Поверьте, не для того, чтобы защитить себя… И не для того, чтобы показать вам все закоулки моего дома, доказав тем самым, что украденных предметов здесь нет… Добавлю, что я вовсе не уверен, что их здесь нет, и потому каждое утро и каждый вечер я собственноручно все обыскиваю…

— Вы опасаетесь, что…

— Я не опасаюсь. Я почти уверен, что тот, кто утруждает себя кражей вещей, которые невозможно продать, лишь с одной целью, чтобы меня скомпрометировать и помешать моей женитьбе, рано или поздно найдет способ раздобыть доказательство против меня и подстроит, что эти проклятые вещицы будут обнаружены заботливо запрятанными в моем доме…

— Значит, вы убеждены, что единственная цель краж — помешать вашей свадьбе?

— Я не нашел другого объяснения. Вот уже целый месяц, как это происходит, и у меня было время поразмыслить над этим вопросом. Мне достаточно хорошо известна ваша репутация, и я не сомневаюсь, что вы, как это у вас говорится, уже прониклись атмосферой дома. Господин Мотт живет только для своей семьи и своей коллекции. И следовательно, не склонен селить у себя незнакомцев. Друзей у него наперечет. Это объясняет тот факт, что старшей из его дочерей, Клотильде, в двадцать три года еще никто не делал предложения.

— К чему вы клоните?

— А вот к чему: подозревать можно совсем небольшой круг людей. Единственный мужчина, первый клерк, которому двадцать восемь лет и зовут его Жан Видье, может подойти к Арманде и может один проникнуть в кабинет господина Мотта…

— Ну и что?