Читаем Ноготок судьбы полностью

Любопытный парадокс века Просвещения заключался в том, что одновременно с научными, жестко материалистичными представлениями развивались и даже процветали оккультные науки, повсеместно распространялась мода на гадалок, колдунов и на их волшебные зелья, культивировался вкус ко всему странному и чудесному. То был век Вольтера и Дидро, но также графа Сен-Жермена, уверявшего всех, что он прожил на земле несколько веков и владеет к тому же способностью заставлять увеличиваться в размерах алмазы и другие драгоценные камни; знаменитого шарлатана Калиостро, провозгласившего себя создателем эликсира долголетия. О последнем ходили слухи, что он может вызывать души умерших: на одном из его званых ужинов якобы присутствовали, во плоти (столоверчение не было тогда изобретено), Вольтер, Д’Аламбер, Дидро, Монтескье и другие знаменитости.

Успешная борьба просветителей с традиционным религиозным мировоззрением не всегда вела к результатам, на которые они рассчитывали. Утрата веры в догматы христианства совсем не обязательно вела к атеизму. Появилось увлечение древними культами, создавались мистические общества и секты, вроде тайной секты иллюминатов (буквально — «озаренных»), которые признавали существование сверхъестественных сил и твердо верили в возможность установления связи с потусторонним миром.

Значительное распространение во Франции получили идеи шведского ученого Эммануэля Сведенборга (1688–1772). С 1750 года он публиковал пророческие предвидения, касающиеся основ ядерной физики и принципов, которые впоследствии привели к созданию самолетов и подводных лодок. В результате нервного потрясения он стал жертвой галлюцинаций, которые принимал за видения иного мира. В своих мистических трудах Сведенборг рассказывает о том, как он 6 раз посетил Меркурий, 23 — Юпитер, 6 — Марс, 3 — Сатурн и один раз Луну. Влияние Сведенборга можно обнаружить даже в творчестве Бальзака, в частности, его романе «Серафита» (1835).

Парадокс века Просвещения лишь кажущийся. Чем очевиднее торжество рационального мышления, тем острее проявляется у человека ощущение недостаточности этого мышления, ощущение, что предлагаемая ему картина мира лишена красок и целостности: такова естественная реакция на попытки упрощенной интерпретации сложных феноменов реальности. Академик Н. П. Бехтерева справедливо подметила: «Неистребимая вера человечества в чудеса и таинственные явления может расцениваться как детская погоня за мечтой… А может и как стремление человечества понять мир во всей его действительной полноте, во всем его удивительном многообразии».[1] Думается, именно эти поиски полноты понимания мира побуждали романтиков к размышлениям о вещах таинственных и странных. Наделенные особой чувствительностью, они испытывали тревогу и беспокойство, отвергая иллюзию «царства разума», которой убаюкивали общественное сознание просветители. Вот почему тот же П. Мериме, воспитанный в духе атеизма и материализма, отнюдь не склонен был отбрасывать за ненадобностью фантазии, рожденные нестесненным творческим воображением. Элементы фантастики в его творчестве, как и в творчестве других романтиков, помогали исследовать подсознание; поскольку не существовало инструментария для доказательства существования этого «неделимого ядра мрака»[2] в человеке, писатель желал показать, как оно действует. В новелле «Джуман» П. Мериме демонстрирует незаметность перехода от яви к сновидению, изображает иллюзию, пережитую как действительное событие. Даже концовка новеллы, не оставляющая сомнения в том, что все случившееся не более, чем сон, не отменяет своеобразной логики сновидения, заставляющей героя действовать в условиях фантасмагорической, но по-своему разумно организованной реальности, не вступающей в противоречие с законами мироздания и свободной от вмешательства сверхъестественных сил.

Романтики, уловившие связь сновидений с глубоко интересовавшими их бессознательными душевными движениями,[3] много размышляли над этим. В своей статье «О некоторых феноменах сна» (1832) Шарль Нодье писал: «Сон является не только самым мощным, но и самым ясным состоянием мысли, если не в мимолетных иллюзиях, которыми он облекает ее, то по крайней мере в восприятиях, выделяющихся по его воле из смутной нити предмета сновидений».[4] Ему вторит другой известный романтик Жерар де Нерваль, по категоричному утверждению которого сон — это вторая жизнь. «Я решил завладеть сном и выведать его секрет», — провозгласил он. Увлекался этой темой и Бальзак, написавший в 1828 году повесть «Два сновидения».